— А что ему сделается? — ответил Колька из кузова. — Штекеры только выбило.
Выпрыгнув из кузова, он пошел к кабине. Сашка поплелся за ним. Ему было что-то уж очень тоскливо; не так представлял себе приземление корабля.
— Предохранители перегорели! — доложил весело из кабины Колька. — Видать, короткое замыкание… Даже изоляция сгорела! Во дела!.. И рычаги сорвало!
Закончив осмотр, он взглянул на загрустившего Сашку, засмеялся:
— А ты чего такой, а?
— А-а! — махнул Сашка рукой и отвернулся, чтобы Колька не рассмотрел синяк у него под глазом.
Чудак! Разве можно смеяться над ранами, полученными в схватке со стихиями.
— Глаз болит, что ли?
— Да нет, — нехотя ответил Сашка. — Все как-то у нас не так получилось.
— А я думал, что ты…
— Струсил? — быстро спросил Сашка.
— Да.
— Ну знаешь! — обиделся Сашка, намереваясь уйти от корабля в степь.
— Да ладно тебе, — остановил его Колька. — Главное же — долетели!
— Да, несло здорово! — согласился Сашка.
— Вот видишь!.. Хорошо хоть живыми остались.
— Сейчас будем ремонтировать или… потом? Как ты, Коль, думаешь? спросил Сашка.
Заниматься ремонтом корабля сейчас ему не хотелось. Колька подумал и решил:
— Потом!.. Нужно же узнать, как и что, скоро ли скачки. Давай корабль бурьяном накроем.
Вышли на проселочную дорогу.
— Сынки, а сынки! — услышали они вдруг позади себя. Мальчишки оглянулись-к ним бежала какая-то женщина.
— Погодьте, сынки, погодьте!
Когда женщина приблизилась, Колька и Сашка увидели, что это невысокая, худенькая старушка в черной длинной юбке и белой навыпуск блузке.
Тяжело дыша и прихрамывая, старушка подошла к ним. Когда она оказалась рядом, Колька и Сашка разглядели под белой косыночкой, надвинутой козырьком на самые брови, ее маленькое, с кулачок, лицо с запавшим ртом, изрезанное морщинами и выжженное солнцем. Зато глаза у нее были большие и какие-то по-детски ясные.
— Сынки! Добре ранку! — поздоровалась старушка, переводя дух и сбавляя шаг. — Фу, господи, как заморилась, пока вас догоняла!.. Откуда вы взялись, а? Не было ж никого на дороге — я на кургане стояла… Когда иду, глядь, а впереди — вы. Вы шо, по степу шли, навпрямки?
— Ага, — ответил, усмехаясь, Сашка. — Навпрямки.
— Так по степу и шли из самого Ростова? — удивилась старушка.
— Так и шли… из самого Ростова, — ответил вновь Сашка, подмигивая Кольке здоровым глазом. Уж что-что, а разыгрывать и придумывать он любит.
Старушка, нисколько не усомнилась в его словах, заговорила со вздохом:
— Да-а… А оно и правильно. По дорогам теперь опасно. Гляди, на какой-нибудь отряд нарвешься, приставать начнут: «Откель да куда? Чи красный ты, чи белый?» А попробуй угадай, кто тебя перестрел, все ж одинаково одеты не миновать беды! Ох, беда, ох, беда, тай годи!.. Ужасть, што на белом свете творится, сын на отца поднялся, брат на брата, вот лихо-то, а?..
— Революция, — как бы объясняя этим все, ответил односложно Колька и добавил: — Гражданская война.
Старушка помолчала, через минуту спросила:
— Так вы, значит, из Ростова? Из-под Краснова тикаете?.. Он шо за человек… лютый?
— Очень, — ответил Сашка. — Не человек, а зверь. Белогвардейский офицер, одним словом, генерал.
— Лютый, — повторила старушка в раздумье. — Вот и люди ж так кажуть… Ох, страх, ох, страх! А шо у вас в Ростове делается, а? Я весной там была, на базар ездила. Ну вторговала на керосин, на соль та спички, так у меня уркаганы, жулье ростовское, все и вытянули из пазухи. С платочком, зувсим. Бездомных уркаганов там у вас — ужасть. Я около столов торговала, где хлебом торгуют, где борщом, пирожками кормят, знаете? Около собора Александра Невского, знаете?
— Знаем, знаем, — так обрадованно подхватил Сашка, что Кольке стало немного не по себе от его вранья.
— Там теперь Дом Советов стоит.
— Шо?
— Это я так, — испуганно оглянувшись на Кольку, быстро ответил Сашка. Собор знаю… Как же не знать! И лавки, о которых вы говорите.
— Ага, — ничего не заметив, продолжала старушка. — Торгую. Чувал между ног держу одной рукой, а другой- платочек с грошами под кофтой. А кругом же шпаны той — тьма!.. Смотрю, отстали от меня, у хлебных ларей крутятся. Мужики там мордастые, ножи у них гострые! Длинные! Как сашки, ей богу! Стучат они ими по прилавку, кричат: «Подходи, у кого деньги завелись, торгуем хлебом — пышным, душистым, за аромат пятачок, а сам-хлеб-даром». Складно кричат. И вот такой, как вы, малец. Есть, видать, захотел. Потянулся кусок хлеба спереть. А верзила ножом своим длинным как секанет со всего маху! Так мальчишкины пальцы и остались на прилавке колбасками. Кровищи!.. Ой, страх, ой, страх, как озверели люди.
— Это буржуи, бабушка, озверели, — сказал Сашка, — потому как у них власть трудовые люди решили забрать.
— Ото ж и оно, сынок, — охотно согласилась с ним старушка. — Война идет… Только не поймешь с кем. Раньше с германцем воевали — так то все ясно. У них и одежа другая, и говорят они не по-нашему, анчихристы, одним словом. А теперь поди разберись-все ж свои, казаки, хохлы, кацапы.
