Хутор был уже близко, оттуда тянуло запахами горьковатого дыма, парного молока, свежеиспеченного хлеба. Слышалось мычание коров, тявканье собак. Какая-то из дворняжек заливалась лаем.
Перед хутором выгон был так вытоптан, что уже ничто не росло. А по кругу дорогу загораживали заборы, рвы, насыпи.
— Скачки завтра будут, — сказала баба Дуня. — Праздник же, спас, яблоки с медом будем есть.
— Когда-когда скачки? — всполошился, останавливаясь, Сашка.
— Завтра, — ответила баба Дуня, вглядываясь в растерянные лица мальчишек. — А шо?
— Да так… Это мы так, к слову, — разом заговорили Колька и Сашка и, чтобы отвлечь бабу Дуню, спросили: — Что вы на кургане высматривали?
— Та Деникина, Деникина ж, — быстро и словоохотливо ответила старушка.
— Кого? Кого? — враз отпрянули от нее мальчишки, прищуриваясь.
«Ну и родственница же у меня! — в горьком отчаянии от всех неудач подумал Колька. — Страшнее не придумаешь».
— Та Деникина же, енерала, — робко, чувствуя, что попала впросак, произнесла баба Дуня. — Краснов же у вас, в Ростове. Зверюга этот. Корнилова, люди кажуть, в хуторе Свинячьем под Екатеринодаром убили. А теперь, значить, на его месте Деникин сидит… Глядишь, подобрее он, чем Краснов ваш. Вот я его и высматривала, он в Екатеринодаре…
— В Краснодаре, — строго поправил Колька.
— Я ж и говорю…даре, — проглотив начало незнакомого названия города, согласно произнесла баба Дуня. — Так вот, мы теперь посередке сидим, между енсралами. У нас не поймешь, шо за власть — Гаврила на окраине делами заправляет, а в центре богатые казаки с ружьями та с кинжалами шастают. От така у нас жизнь…
— Так, а Деникин вам зачем? — терял уже терпение Сашка из-за бестолковости старушки. — Вы-то зачем его ждете?!
— А шоб перестреть! Перестреть та поговорить, — ответила баба Дуня. — Люди ж кажуть, шо он добрый. Вот я ему бы и кинулась в ноги, сказала бы: «Отец родной, енерал, не убивай моего Гаврилу, он у меня один кормилец остался, не разоряй мою семью. Прости его за то, шо он в Совете заправлял. Его народ выбрал. Это он по доброте к людям не отказался». А Деникин, глядишь, и смиловался бы, вошел в мое положение, восстановил бы нас в казачьих правах.
— Ага! Так прямо бы и восстановил! — усмехнулся Сашка уже с нескрываемым злорадством. — Знаем! По фильмам знаем!.. Он бы, знаете, что сделал?.. Он бы вашего сына повесил первым, вот!
— Свят, свят! — замахала на него руками баба Дуня. — Ой, сынок, ты такое говоришь, шо у меня сердце захолонуло.
— Так поэтому думать нужно! Головой думать! — закричал Сашка. — А то ходите еще… встречать!
— А шо ж делать, сынок? Научи!.. Научите, сынки. А то ж темная я, а вы грамотные, видать, все знаете. Вы вот буденовцев помянули. А это какие? Цвета они какого?
— Это наши, бабушка, красные. Красные! Они такие же, как и ваш Гаврила, против генералов всяких, чтоб бедным хорошо жилось. Вы что, о них не слышали, что ли?
— Та вроде б то, — устало произнесла баба Дуня. — Гаврила говорил о каких-то… У меня они все перепутались в голове, всех разве упомнишь?.. Где ж они? И шо они за люди? Сильнее ли они Краснова, Деникина?.. Простите, сынки, если я шо не так сказала.
— Вот вы, бабушка, забитая!.. — подобрел Сашка, уже жалея старушку. — Кошмар просто, какая вы темная!.. Верно в истории об этом пишут о таких, как вы. Вы прямо всех боитесь.
— Жизнь у нас такая, — тускло ответила баба Дуня. «Буденовцы, буденовцы, думал Колька. — Почему баба Дуня о них ничего не знает?..» И догадался! Да ведь сейчас август восемнадцатого года! Буденный Семен Михайлович сейчас в Царицыне, он еще не отправлялся в поход со своими конниками, и потому в хуторе о них ничего не слышали.
Вот Сашка! Вечно он все напутает… Говорить об этом не стоило, баба Дуня вроде бы приободрилась, и лишать ее надежды в скором приходе красных Колька не хотел. Растолковать бы Сашке, что к чему… И вообще! Что делать до завтрашнего дня?
Они были уже у подставок с лозами.
— А куда ж вы теперь, сынки? — спросила мальчишек баба Дуня и, увидев, как они тотчас загрустили, сказала, как давно решенное: — Ходить до нас. Шо вы по-пид хатами будете огинаться? У нас, правда, не очень-то разживешься, но где есть шестерым шо покушать, там и для двух найдется. А?
Колька и Сашка стояли в нерешительности. Разве они думали, что так получится? Собирались только спасти Гаврилу Охримовича… А все оборачивается совсем по-другому…
Из хуторской широкой улицы им навстречу шел мальчишка такого возраста, как и Сашка с Колькой. Штаны подвернуты до колен, рубаха не заправлена. Он нес узелок на палке, который за спиной при каждом шаге мотался из стороны в сторону.
— А вот и Гриша наш, — увидев мальчишку, сказала баба Дуня и закричала: Гриша! Гриша!..
Мальчишка направился к ним. Подойдя, исподлобья задиристо оглядел Кольку и Сашку. Выгоревшие волосы топорщились во все стороны, щека расцарапана, пять бороздок тянулись от глаза к подбородку.
— Чего? — сказал он бабе Дуне шепеляво и с присвистом, потому как передних зубов у него не было.
