— У наших знамена красные и в буденовках они, — сказал Сашка. Что-то в речах бабки ему не нравилось, настораживало…
«Уж не белогвардейка ли она? — встревожился и Колька. — Может, шпионка загримированная или темная такая? Уж больно беспонятливая — красных от помещиков и капиталистов отличить не может…»
Старушка, взглянув в посерьезневшие лица мальчишек, заговорила примиряюще:
— Конешно, конешно… А як же… Чтобы замять разговор, она продолжала с того, с чего начала.
— А я на кургане стояла… Смотрю: чтой-то в степу сверкнуло, гухнуло. Ой, думаю, никак гром-молонья, гроза збирается? Гляжу — чистое небо. Ой, думаю, это, наверное, страженья начинаются!.. Я и покатилась с кургана, когда смотрю — вы впереди.
— Да, сверкнуло и гухнуло здорово, — усмехнулись разом Колька и Сашка, вспоминая последние минуты полета в дымящей кабине.
— Я ж и говорю, шо страженье где-то началось… А вы, хлопчики, шо? Бездомные, мабуть? — спросила мальчишек старушка и, приглядевшись к их лицам и одежде, висящей клочьями, всплеснула ладошками: — Ой, лышечко! Яки ж вы оборвани та грязни! Беспризорничаете, мабуть, а? По вагонам, на поездах мотаетесь, а? — запричитала старушка, ласково оглаживая мальчишек по вихрам и спинам. — От война, от война! Шо наделала, а? Батьков и матерей, мабуть, постреляли?.. От гады, от гады — люди! Пересказылысь! Р-революция! Вся власть Советам! Это мой все Гаврила взбаламутил. Это такие, как он, людыны все закрутили. Не хотят жить так, как батьки жили, новой им жизни подавай, в красные вырядились.
Колька и Сашка тотчас же отстранились от ее рук.
— Вы что, бабушка! — закричали они на нее с двух сторон. — С ума сошли?! Говорить так!.. Люди за справедливость борются!
Старушка со вскинутыми руками застыла на месте. Она не понимала, почему это мальчишки на нее рассердились.
«Притворяется, — решил Колька. — И вправду шпионка, видать…»
— Вы шо, сынки? Шо вы… повытрищалисъ на меня?
— А ты что говоришь, а? Ты что это о революции говоришь? — закричал на нее Сашка, забывая о вежливости и правилах поведения.
— Вы… наверно, богатая? — спросил ее Колька. — Что против революции выступаете?
Старушка усмехнулась запавшим ртом, глаза ее наполнились слезами. Она махнула черной и корявой, как ветка акации, рукой:
— Та какие мы там, сынки, богатые… Голь мы! Перекатная… Гаврила мой, младший сын, в Ростове работал, а теперь вот, после германского хронта, когда голод придавил, в свой хутор с семьей вернулся… Я за то, шоб тихо в мире було, шоб мою семью не изничтожили. Расказаченные мы. Раньше, при мужике моем, мы в казаках ходили, быков, хозяйство имели, а теперь, окромя хаты-завалюхи, ничего. Конь, правда, строевой еще у сына есть, это для стражений. К людям мы работать нанимаемся Как босяки какие-нибудь, иногородние.
— А отчего ж так случилось? — спросил Колька, догадавшись, кто им встретился: «Да это же мать Гаврилы Охримовича, баба Дуня». Чтобы окончательно удостовериться, спросил:
— Почему у вас землю отобрали, за что?
— Та из-за Охрима моего, мужа, будь он неладен!.. «Точно!.. Баба Дуня, она это!»
— Прости мою душу грешную, шо о покойнике так приходится говорить, перекрестилась старушка и продолжала, заглядывая Кольке и Сашке в лица: Сердобольным он у меня был, жалостливым очень… Хороший человек. Их, понимаете, сынки, — наших казаков с хутора — усмирять ткачей бросили. В девятьсот пятом это. Они бунтовать собрались, а мой болящий-то, Охрим, начал у казаков нагайки выхватывать, не давать бить безоружных. Ну, а наши ж хуторские — скаженные! — на него. От тогда-то он и сашку выхватил, вместе с ткачами на казаков бросился. Те — с булыжниками, а он — с сашкой.
— Ну и правильно поступил ваш Охрим! — брякнул Сашка. Он еще не догадывался, кто им встретился. — Значит, он действительно у вас был человеком хорошим, если на защиту пролетариата стал.
— Так-то оно так, коне-ешно, — печально согласилась с ним баба Дуня. Бить беззащитных, голодных — кто ж на такое сможет смотреть спокойно… Зверь кроме, не человек… Только нужно и о своей семье думать, о своих детях. А их у меня четверо было, сынов-то: Тарас, Степан, Остап, Гаврила… А тут еще земли лишили. Охрима в Сибирь сослали, на каторгу. Пришлось моим сынам идти в работники… Протопал Охрим дорогу своим детям в Сибирь. Два сына старших потом за бунт там сгинули, они уже здесь, в хуторе, на богатеев руку подняли. Два младших в город ушли пролетарьятом, Гаврила вот только с семьей вернулся. А какие работники росли! Дубки! Выкорчевали мою семью, разлетелись мои дети по белу свету, разорено наше гнездо… Вот так, сынки!.. А теперь вот за младшего сына боюсь, за Гаврилу… Да и как не бояться, когда в девятьсот пятом красным в хуторе один Охрим был, а теперь, считай, полхутора. Сколько ж это сирот будет?
— Значит, уж теперь-то победят! — уверенно сказал Сашка.
Баба Дуня посмотрела на его рыжие вихры, задержала взгляд на синяке и ничего не сказала.
Шли молча.
