Я сажусь в кровати, когда слышу шаги на лестнице, ведущей в мою комнату. Несколько секунд спустя Элайджа открывает дверь, стараясь вести себя как можно тише. Я оставила ключ под ковриком снаружи, чтобы он смог войти. Я знала, что он будет поздно, и не ошиблась — уже двенадцать часов. Кроме того, мне не хотелось, чтобы ему пришлось подниматься на балкон.
Я осматриваю его лицо на предмет новых ран, и первое, что замечаю, — подбитый глаз. А ведь он только начал заживать после той ночи… Сердце в груди замирает. Я хочу спросить, что произошло, но Элайджа выглядит так, будто не хочет рассказывать. Поэтому я скрываю беспокойство улыбкой и пересаживаюсь на кровать. Он, кажется, благодарен за то, что я решила не устраивать допрос. Лежа на неповрежденном боку, Элайджа опирается головой на подушку и тянется ко мне.
— Как успехи? — спрашивает он, намекая на флешку.
— Пока никаких.
Элайджа кивает, умело скрывая реакцию.
— Я найду ее. Обязательно.
Да, он знает, что гарантии нет, но он должен верить мне. Я не прекращу поиски до тех пор, пока не найду флешку, и тогда ему не придется рисковать жизнью, борясь за мою безопасность.
— Алехандро предложил мне связаться с полицейским, и это следующее, что я сделаю. Думаю, он подскажет, где искать, — рассуждаю я.
Я протягиваю руку, легонько провожу пальцем по подбитому глазу Элайджи. В ответ он едва скрывает дрожь. Я резко останавливаюсь и перехожу к старому шраму под скулой, нежно гладя его подушечкой пальца.
Единственные звуки в комнате — дыхание и гул проезжающей снаружи машины. Я рассматриваю каждый шрам на его лице, выделяя множество тех, о которых я даже не подозревала ввиду их давности.
Элайджа вдруг наклоняется и сладко целует меня, откидывая голову на подушку. Я перевожу руку на другой бледный шрам на его лбу.
— Откуда у тебя этот шрам? — спрашиваю я.
— Первый поединок. Противник нанес удар, и его кольцо зацепило кожу. — Затем он ухмыляется. — Это был единственный удар за весь бой.
— Я хочу услышать историю каждого шрама.
— Их много.
— У нас много времени.
Элайджа нежно улыбается.
— Хорошо.
Он рассказывает мне историю каждого шрама, который я прослеживаю на его лице. Некоторые из историй вызывают печаль или ужас, но самая тяжелая из них — история о шраме на его плече.
Он появился, когда Элайджа был маленьким ребенком. В те времена они с Джеком были лучшими друзьями, у него было двое любящих родителей, и он жил в доме больше моего. Элайджа и его старший брат Оливер дрались друг с другом. Когда Оливер зашел слишком далеко, они оба кувырком полетели в гостиную, где стоял любимый мамин журнальный столик, который, как оказалось, был сделан из стекла.
Брат перевернул стол, пытаясь ловко повторить движение своего любимого боксера того времени. Вот только стол оказался не таким прочным — Элайджа врезался в него и разбил стол вдребезги. Первым грохот услышал отец. Он вбежал в комнату в бешенстве и увидел Элайджу, сидящего среди разбитого стекла, и Оливера с бледным от страха лицом. Отец быстро поднял Элайджу и отвез его в больницу, где ему зашили плечо в месте, куда вонзился самый крупный осколок, и обработали мелкие царапины.
Эта история вызвала грусть не по той причине, что Элайджа пострадал, а потому, что ему пришлось вспоминать жизнь, которую он никогда уже не вернет. Его брата больше нет, а отец ушел из семьи. После рассказа Элайджа вдруг замолкает.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Он чуть расслабляется.
— Да. Просто трудно о нем говорить.
— Об Оливере или отце?
— Об обоих.
— Мне жаль, Элайджа.
Он грустно улыбается.
— Я не знаю, как у тебя хватает сил столько говорить о Максе. Мне больно даже думать об Оливере.
— У всех людей разные способы борьбы с депрессией.
— Неужели твои философствования обошлись всего одним предложением?
— А что насчет отца? — спрашиваю я, мгновенно сожалея об этом. Я замечаю, насколько омрачился его взгляд.
— А что с ним?
— Каким он был?
Элайджа переворачивается на спину, закинув одну руку за голову, и смотрит в потолок.
— Холодным. Часто отстраненным. Придирался к матери, придирался к брату, придирался ко мне.
Я сажусь и опираюсь головой на руку, изучая его лицо.
— До этого.
Элайджа смотрит на меня, пытаясь понять, стоит ли рассказывать мне.
— Раньше, когда я был совсем маленьким, он был прекрасным человеком. Он был очень ласков с мамой, любил бороться со мной и Оливером и бесконечно баловал нас. Он был папой, которого все соседские дети втайне хотели бы видеть своим. Он относился к ним, как к родным.
— И что же случилось?
Элайджа поджимает губы, устремив взгляд в потолок.
— Бизнес, который он вел с мистером Далласом, внезапно прогорел. Он перешел в полицию, поскольку у него уже был опыт в этой сфере. Потом Оливер подсел на наркотики, что вызвало шквал споров между моим отцом и мамой. Он пропадал на работе, но потом вдруг перестал. И я не знаю причину. Передозировка Оливера послужила переломным моментом. Вскоре после его смерти отец ушел, не сказав ни слова. Мы не слышали о нем несколько месяцев, а потом получили письмо, где он рассказал о своей новой жизни.
Я хмурюсь и жду, когда он продолжит.
