Из магазина они вышли, когда уже стемнело. Александр сам оборвал собственные разглагольствования о преимуществе нерестования осетровых в лабораторных условиях и погрузил контейнер для Егора в багажник «мэрса». Потом с чувством потряс руку Жене и неловко улыбнулся на прощание Полине.
— Вы обязательно яскажите мне, как все пъяшло. И пеедайте от меня пъивет Егору.
— Ллеу ларр, тррохр ллаг лланг?
— Вы запомнили? Да, именно так.
— Я обязательно передам ему, Александр. И думаю, он будет тронут…
К чести Ларина надо отметить, что ни единое слово из этого разговора не показалось ему бредом. Честное слово.
Вначале по-честному уговорились, что ночевать Женя не останется, поедет к себе. Только чаю выпьет…
До чая так и не дошло. Сначала мыли контейнер, потом читали инструкцию к кислородным таблеткам и пришли в ужас — от неправильной дозировки, оказывается, у Егора могли вскипеть внутренности! Потом успокаивали друг друга и доуспокаивались до того, что оказались в постели — вернее, сначала на ковре в гостиной, а потом на диванчике, потом в душе, недолго, потому что оба стеснялись Егора, ну а уж после этого — в спальне, на кровати.
И рай вновь оказался на удивление доступен и близок, а ангелы играли на своих небесных гармониках что-то очень знакомое и нежное…
И Полина вновь умирала и воскресала в объятиях своего мужчины, чувствуя себя то неопытной девственницей, то зрелой и умудренной жрицей любви, а Женя — о, Женя перебывал буквально всеми персонажами мировой культуры. От демона-искусителя до подростка, впервые познающего женщину. И ведь он ничего не играл! Все получалось само собой!
Такая уж женщина досталась ему.
Такой уж мужчина был рядом с ней.
В шоколадных омутах плещется наслаждение, а губы успевают и целовать, и шептать бесстыдные, жаркие слова, которым не живется при свете солнца. Эти слова — ночные, они боятся света и чужих глаз и ушей.
Шелк растрепанных волос нежнее ночи, а ночь — непроглядна. И кожа женщины загорается под твоими прикосновениями, а точеное тело поет в твоих руках, словно самая совершенная скрипка Страдивари. И когда стон, отразившись от потолка, превращается в смех, а сам потолок распахивается в небо, ты понимаешь, что только что побывал богом…
Полине хотелось одновременно прижиматься к груди мужчины, плакать от счастья под тяжестью его мускулистого, сильного тела, растворяться в его страсти и отвечать на нее с удвоенной силой — и баюкать любимого на своей груди, чтобы ни единый шорох не побеспокоил его сон…
Брать — и отдавать сполна, дарить без остатка, становясь все богаче, вычерпать всю себя досуха — и раствориться в последнем поцелуе…
Этому не научат ни инструкторы тантрического секса, ни сексопатологи, ни опытные гетеры. Все это знает и умеет только та, другая, живущая внутри каждой женщины с того самого момента, как крошечный огонек новой жизни в материнском лоне обретает первые признаки своего пола. Слабого? Помилуйте, да разве слабость способна подарить вечную жизнь собственному счастью? Но дети рождаются, а потом рождаются дети, и снова на свет являются дети — так от века и до конца, и в каждом из них останется та искра, что яростным пожаром пылала в груди самых первых любовников на этой Земле.
И Женя никуда не уехал, потому что они заснули, любя друг друга, не разомкнув объятий, и Полине уже под утро приснился очень короткий и странный сон: она летит в полной темноте, а впереди ослепительно сверкает крошечный серебристый огонек. Он не становится ни ближе, ни больше, но в какой-то момент Полина понимает, что он уже не далеко, а совсем рядом, в ней самой… И тогда мимо проплывает огромный серебряный карп с золотыми глазами и подмигивает ей.
И тьма рассыпается мириадами серебряных звезд…
Единственным — зато большим — минусом ночных выкрутасов явилась частичная потеря ориентации во времени у обоих сразу. Проще говоря, молодые люди проснулись на следующий день, в среду, в районе двенадцати часов, еще пол часика поваляли дурака в постели, а потом рука об руку спустились вниз, пребывая в состоянии полной эйфории и непоколебимой уверенности, что сегодня, к примеру, воскресенье.
Они вместе поменяли Егору воду в ванне, покормили его и пообщались с ним, потом в четыре руки готовили завтрак, потом завтракали и ворковали — одним словом, до двух часов с четвертью вели совершенно идиллическую жизнь. О том, что сегодня день отлета не вспомнил ни один из них.
В половине третьего Женя — как мужчина и руководитель фирмы — испытал легкое беспокойство, потому что на краешке сознания его забрезжило какое-то смутное воспоминание: вроде бы, на сегодня намечалось какое-то дело…
Тут он вспомнил, что Полина не только его любимая женщина и будущая мать его детей, но еще и «говорящий костыль», и потому задал ей прямой вопрос.
— Кстати, а какой сегодня день?
— Судя по тому, что вчера был вторник, должна быть среда.
Слова еще срывались с лениво улыбающихся губ Полины, а в глазах уже вспыхнул ужас.
— Женя!!!
— Ай! Ты чего кричишь, я же здесь…
— У нас самолет через два с половиной часа!
