Дедушка Ханса славился на всю Саксонию. Он считался одной из достопримечательностей Дрездена, поскольку был самым старым вагоновожатым Германии и имел внешность исключительно импозантную: фигурой напоминал легендарного Зигфрида, а бакенбардами мог потягаться с самим Францем-Иосифом. Когда он ехал по дворцовому городу на своей «щучке» — продолговатом зеленом трамвае с вытянутым передком, — то накручивая ручку с медным набалдашником, то давая корректные звонки на поворотах, всякий истинный дрезденец невольно умилялся. А если в ту пору рядом с ним находился гость или родственник из другого города, то дрезденец не упускал случая заметить приезжему:
— Это катит на своей «щучке» наш почтенный Франц Вальде. Такого второго бакенбардиста в Европе нет. И навряд ли будет.
Когда Ханс подрос, знаменитый дед стал катать внука на своем трамвае. Обычно это случалось в середине дня, когда пассажиров было мало и вагоны шли по уютным зеленым улицам полупустыми. По пути дед рассказывал внуку не только о достоинствах трамвая, но и об истории саксонской столицы, о примечательностях Дрездена. И мальчишке постепенно становилось понятно, почему когда немцы произносят: «Город на Эльбе», — то имеют в виду только Дрезден, хотя на Эльбе стоит добрая сотня других городов.
«Щучка» катилась то по одному, то по другому берегу Эльбы, выписывала замысловатые кренделя вокруг памятников на старых площадях, поднималась на холм в районе Вильдермана, а потом вбегала вдруг — словно для того, чтобы освежиться речным ветерком, — на Дворцовый каменный мост. С него открывался прекрасный вид на главный дворцово-музейно-храмовый ансамбль. Тянулся в небо башнями дворец саксонских курфюрстов, мчалась по воздуху золотая колесница Земпер-Опера, зачарованно гляделся в зеркала фонтанов изящный Цвингер. А над всей этой барочной роскошью вздымался, словно половинка гигантского пасхального яйца, лазурный купол Фрауэнкирхе. Мальчишке нетрудно было вообразить, будто он сам, своими руками ведет «щучку» над Эльбой, что весь древний прекрасный город принадлежит только ему.
Пятнадцати лет Ханс пошел учеником в трамвайный парк. Сначала подметал вагоны, мыл оконные стекла, помогал ремонтникам. Но мечтал, конечно, стать настоящим трамвайщиком — крутить черную ручку с медным набалдашником, вести по блестящим рельсам зеленую «щучку». Обучать Ханса взялся сам дед.
Мечтам помешала война: Ханса призвали в армию и направили в летное училище. Правда, вначале он не горевал. Вместе с другими молодыми курсантами браво маршировал по улицам небольшого тюрингского городка. Хорошо подогнанная униформа с нашивками подчеркивала подтянутость фигуры, синяя пилотка великолепно сочеталась с соломенными кудрями. Старички на тротуарах приветственно потрясали тросточками и зонтиками, миловидные девушки бросали цветы будущим героям. А они бодро распевали: «Flieger sind Sieger!»[74].
Предстоящие боевые вылеты Ханса не страшили, напротив, манили неизведанной романтикой. Он был уверен, что в воздушных боях можно отличиться и сделать блистательную карьеру. Наставники в училище внушали, что в европейском небе достойных для немецких асов противников вообще не водится.
Среди русских летчиков встречаются, правда «gefährliche Schweine»[75], но всем известно: самолеты у них допотопные, наполовину из фанеры. Рядом с бронированным «мессером», «фокке» они просто летающие гробы.
Между тем обстановка в небе войны менялась. У русских появились новые и весьма грозные самолеты. «Летающие Иваны» стали сбивать самых опытных немецких асов. Все чаще не возвращались на свои базы «мессеры» и «фокке», все чаще с предсмертным воем вонзались в русскую землю «хейнкели» и «юнкерсы».
Трусом фельдфебель Вальде не был, но его соломенные кудряшки шевелились под шлемом, когда в полете он попадал случайно вариометром на волну советского авиамаяка: какой-то переметнувшийся к Советам «красный немец» заунывным, прямо-таки замогильным голосом тянул через эфир одну-единственную нескончаемую строчку: «Stalingra-a-ad… Dein Liebchen liegt im Massengra-ab»[76].
— Мы сговорились меж собой, связали командира, который был фанатиком, поклонником Геринга, и решили посадить машину — сдаться русским. С воздуха мы увидели деревню и большое ровное поле. Туда мы и сели кое-как, сломав шасси. Но речка, за которой стояла деревня, оказалась глубокой. Нам пришлось снять одежду и плыть, держа ее над головой. Едва мы вышли на другой берег, послышались голоса: «Хенде хох!» И выскочили вдруг из кустов крестьянки с вилами наперевес! Кричат на нас сердито что-то по-русски, угрожают. Согнали в кучу и погнали.
«А ты как думал? — усмехнулся про себя Бугров. — Эти колхозные девчата, видать, правнучки старостихи Василисы!»
— Русские слепни нещадно жалили наше мокрое тело, мы шлепали себя то там, то тут, но разве отобьешься одной рукой? А вторая занята — прикрываем наготу. Ведь ваши крестьянки удивительно целомудренны: чуть ненароком обнажишься — сразу метят вилами в зад. Век не забуду этого почетного эскорта…
— А сколько вылетов сделал экипаж «хейнкеля»?
