— Тебе бы только пиво хлестать!
— Какой же я немец без пива?
— Есть вещи и поважнее. Государство наше бедное, а детей бесплатно учит. Линда в университет поступила. Разве прежде мы с тобой могли о таком мечтать?
— Это, мать, тоже не от хорошей жизни. Настоящие-то инженеры на Запад бегут, вот у нас и штампуют на скорую руку замену. Сама подумай, какой из девчонки инженер?
— Ну, это ты зря. В трудные годы некоторые женщины показали себя не хуже мужчин. А наша Линда всем взяла — и умница, и прилежница, и характером бог не обидел.
— Дай ей бог. Буду рад, если из нее что-нибудь путное получится. Вообще-то жизнь, Фрида, не так просто переделать, как представляют эти агитаторы. Каждый человек больше всех себя самого любит и всегда будет стараться урвать себе кусок побольше и повкусней. У него и руки так господом богом сконструированы, чтобы хватать.
— А совесть? Зачем бог совесть сконструировал? Чтобы человек жил в ладу с нею — честно и разумно.
— Ты, Фрида, всегда была благочестивой овечкой. В кирху по воскресеньям ходишь, пфареру все свои грехи рассказываешь. А ведь наши новые правители, между прочим, безбожники. Твоего бога они не признают. У них вместо него Карл Маркс.
— Но совесть у них все-таки есть, они заботятся о нас, простых рабочих людях. А там, на Западе, хозяева божьими заветами только прикрываются, а сами притесняют рабочих людей, помышляют только о наживе.
— Ну, Фрида! — весело удивился Вильгельм. — Ты, я смотрю, скоро сама агитатором станешь, как твоя покойная матушка. Пойду-ка я лучше в локаль[71], с приятелями в картишки перекинусь.
Вильгельм надел шляпу набекрень, поправил пестрый галстук и направился к двери. Но тут раздался звонок. Открыв дверь, он увидел перед собой того самого русского журналиста, которого застал у Фриды два дня назад. «Повадился! — с неприязнью подумал Вильгельм. — И чего ему у нас надо?»
— Добрый вечер, господин Кампе, — сказал Бугров. — Могу я видеть Фриду?
— Хм… Пожалуйста… Правда, у нас, молодой человек, не принято заявляться к дамам, пока муж не ушел.
Фрида уже подошла к ним:
— Проходите, Андрей. Не слушайте его. Вильгельм любит пошутить, но это у него не всегда получается.
— Что же мне остается, как не шутить? — развел руками Вильгельм.
Андрей сдержался, но про себя подумал: «Я ведь не то что ты, — пришел в твой дом не грабить».
Разгадав по взгляду мысли русского, немец усмехнулся и, уходя, сделал Фриде ручкой: winki-winki![72]
Наконец-то Андрей собрался съездить в Дрезден. Вернее, на место развалин, которые остались от некогда прекрасного города после двух массированных ночных бомбежек англо-американской авиации. Подтолкнул его ускорить эту поездку один факт, ставший известным недавно.
Разрушение Дрездена и убийство ста тридцати тысяч его мирных жителей казались Бугрову прежде преступлением бессмысленным. Оно было совершено тринадцатого и четырнадцатого февраля сорок пятого года, когда Советская Армия уже разгромила основные силы гитлеровского вермахта, вошла в пределы Германии и быстро продвигалась к Берлину. Не оставалось сомнения в том, что война завершится вскоре полным разгромом фашистского рейха. Оказалось, что «смысл» был. Быстрое продвижение Советской Армии по Европе вызвало у западных союзников тревогу и замешательство. Вопреки их расчетам, Советский Союз — несмотря на огромные человеческие жертвы и материальные потери — в ходе войны еще более окреп и стал обладать могучим военным потенциалом. Это очень огорчило тех, кто затягивал открытие второго фронта и мешал успешным боевым действиям Советской Армии. Они забили тревогу, указывая на «опасность» сильного союзника и на «ужасный» рост его авторитета среди европейских народов.
Вчерашние кунктаторы[73] вдруг стали проявлять излишнюю активность в организации военных действий против рейха. Нередко это приводило к печальным для них самих результатам. Так было, например, с попыткой наступления в Арденнах, где англо-американцы завязали и едва не потерпели сокрушительное поражение. Их спасла только быстрая и великодушная помощь Советской Армии.
По Ялтинскому соглашению, Советскому Союзу надлежало разбить основные силы фашистского вермахта и оккупировать временно ряд районов восточной Германии с такими большими городами, как Лейпциг, Дрезден, Хемниц, Магдебург, Йена и другие. Оккупация связывалась с возможностью взыскания репараций для возмещения убытков и потерь, понесенных Советским Союзом от гитлеровского нашествия.
Соглашение в Ялте западные союзники подписали, но не хотели допустить, чтобы перечисленные города — центры машиностроения, полиграфии, оптики — достались Советскому Союзу целыми и невредимыми. И вот начались массированные бомбежки как раз тех немецких городов, куда должна была войти Советская Армия. При этом число человеческих жертв западных политиков не особенно тревожило. В своих мемуарах многие из них пишут об этом без угрызений совести, уверяя, что в том была стратегическая необходимость!
