Ханс Вальде сразу стих, веселья как не бывало:
— Четыре вылета… Но я был стрелок-радист. Сам я бомбы не сбрасывал, хоть в воздушных боях участие принимал и получил «Медаль за храбрость». Мне кажется, я свое отработал в плену…
Они подошли через развороченную Рыночную площадь к подбитой башне старой дрезденской ратуши. Парадная лестница была разрушена, на ее остатки положили временные дощатые мостки с перилами. По ним Ханс и Андрей поднялись в захламленное помещение Торжественного зала и от него стали осторожно пробираться по темным переходам на верхний этаж. Над головами нависали остатки разорванного сферического потолка, закрученные взрывом поржавевшие балки, где-то сбоку вдруг открывался расчищенный желтоватый прямоугольник замечательного паркетного пола с художественной инкрустацией или фрагмент старинной мозаики.
Верхний этаж ратуши остался без потолка. Именно отсюда был сделан фотоснимок, который обошел все журналы мира: скорбный мраморный ангел печально простирает единственную уцелевшую руку над мертвыми руинами Дрездена. Словно призывает грядущее человечество в свидетели и судьи чудовищного злодеяния.
Теперь в позе скорбного ангела стоит бывший летчик Ханс Вальде.
— Видите вдали мост через Эльбу? — спрашивает он.
— Да… Вижу…
— В него попала полутонная бомба, когда там на «щучке» ехал мой дед… Нашли только форменную фуражку…
В длинные коридоры ратуши с выбитыми стеклами влетел ветер с Эльбы. Завыл тоскливо, словно играя на огромной флейте.
— А вон развалины Фрауэнкирхе, — продолжал Ханс. — В катакомбах под храмом Геббельс устроил хранилище для своих пропагандистских фильмов. Во время бомбежки огромный склад с пленками вспыхнул. Пламя вырвалось из-под Фрауэнкирхе — раздался чудовищный взрыв, голубой купол треснул и разлетелся на куски. Каменный храм, где сотни женщин и детей надеялись спастись молитвами, обрушился и завалил их своими тяжелыми камнями. Они так и лежат там все до сих пор. И моя мама тоже…
В Дрездене, который прежде славился гостиницами, переночевать было негде. Сам Ханс Вальде жил в переполненном временном общежитии. Он честно предупредил Бугрова, что даже «минимального комфорта» не обещает.
Без комфорта Андрей обошелся бы: ему приходилось спать и в снегу, и в болоте, но не хотелось ставить в неловкое положение нового приятеля. Найдутся, может быть, такие, кто косо посмотрит на гостеприимство Ханса.
Распрощавшись с Вальде и пригласив его к себе в гости, Бугров отправился обратно в Берлин. Не сразу нашел нужную дорогу, выводившую из лабиринта развалин на автобан, но зато потом ехать стало легче. По прямой он мог даже на своей старенькой «Победе» развивать скорость почти в девяносто километров.
Настроение постепенно поправлялось. Нажимая на железку акселератора, Бугров вспомнил школьное: «И какой же русский не любит быстрой езды!..» Усмехнулся: не раздольная степь расстилалась вокруг, а немецкие клочковатые поля с крохотными перелесками, не вожжи зажаты в руках, а железный вибрирующий руль. Но пьянящая радость от быстрой езды была все та же, что и у тех русских прадедов, которые увековечены в песнях. Та же, что у отца, когда он мчался в атаку впереди своего лихого эскадрона.
«В небе ясном заря догорала…» — пропел с чувством Андрей строчку из любимой отцовской песни. Но продолжать не стал, только вздохнул глубоко.
Вспомнился недавний, похожий на сегодняшний закат в Берлине. Он шел по Унтер-ден-Линден от центра города к зданию представительства. Солнце спускалось точно за Бранденбургскими воротами и подкрашивало дома и деревья в красноватый цвет. Из-за того что последние лучи били прямо в глаза Бугрову, лица встречных людей виделись смутно, и потому он не сразу узнал Анечку. К тому же на ней было незнакомое элегантное пальто с высоким воротником и модная шляпка.
Анечка остановилась от неожиданности, крепко сжала никелированную дужку детской коляски и растерянно смотрела на подходившего Андрея. А он, не замечая ее, быстро приближался, думая о чем-то своем, связанном с газетой. И вдруг тоже остановился, словно налетел на ствол молодой липки.
— Здрав-ствуй! — проговорил по складам и нелепо поклонился. — Это ты?
— Я… Здравствуй, Андрюша.
Как давно он не слышал ее голоса! В памяти вспыхнула картина золотой осени, их сладкий полет в березовую сказку…
— Вот это встреча! — подавив растерянность, бодрым голосом проговорил Андрей. —У самых Бранденбургских ворот!
— Да… Странно… Кто бы мог подумать!
Андрей заглянул под голубой козырек коляски:
— Зеленоглазая… В маму… А назвали как?
— Виктория.
— Виктория? Победа, значит. Хорошее имя!
Посмотрел ей в лицо. В чистых зеленоватых глазах стояли слезы. «Что ж я делаю? — ужаснулся он. — Как же я смею так?»
— У тебя… не все хорошо?
— Нет… Мы разойдемся, наверное, когда вернемся в Москву. А теперь нельзя. Это может повредить Георгию по службе.
— Как же ты будешь жить?.. В институт вернешься?
— Вряд ли. Вернусь к маме, поступлю работать…
— Жаль. Тебе ж всего два курса оставалось.
— Какой теперь институт… Ребенок…
