На другой стороне улицы, наискосок от райкома, виден заколоченный досками вестибюль некогда модного ресторана «Парадиз»[67]. Хозяин его удрал на Запад. До войны в этом «раю» любили развлекаться коммерсанты и чиновники средней руки: пили вино, пиво, жрали шницели и жареных цыплят, а завершали кутеж в соседнем «ein Stundenhotel»[68]. Типичный мещанский «рай»!
А Эва — артистическая натура, художница. Разве она похожа на них, зажравшихся до отупения филистеров? Она антипод им во всем! И своим обликом, и помыслами, и устремлениями. И все же… Как иначе, если не мещанством, назвать ее неуемную страсть к нарядам? Постоянное желание пустить пыль в глаза своим приятельницам и знакомым? Конечно, мещанство!
Было время, когда Вернер относился к этому терпимо. Тогда склонность Эвы к пижонству помогала большому делу. Фарсом и выкаблучиванием она могла морочить голову гестаповским ищейкам. Они пялились на красивую, кокетливую девицу, распустив слюни до полу, и не могли вообразить, что эта разряженная куколка связана с антифашистским подпольем!
Но теперь нет никакой нужды в буффонаде с переодеванием. Даже напротив, нельзя ни в коем случае этого делать. Напяливать на себя дорогие тряпки, когда весь Берлин живет в непролазной нужде, — стыдно и глупо. Даже молодые женщины ходят в довоенных обносках и перешитых платьях. Как же можно форсить и пижонить перед ними — перед усталыми и озабоченными «кламоттенфрау»!
К тому же Эва не сама по себе — она жена секретаря райкома. По ней судят о всех женах партийных работников. И нельзя допустить, чтобы она, словно цирковая лошадка, выбрыкивала кунштюки на пашне. Сейчас надо всем пахать и возить, всем надо жевать общее сено, если в государственных яслях нет для всех доброго овса!
Месяц назад Эва возвратилась от своего заграничного папаши с тремя чемоданами, набитыми платьями, кофтами, юбками и модельными туфлями. Зная характер Вернера, она долго не решалась извлечь все это на свет божий, но потом отважилась и в отсутствие мужа напялила на себя обновы.
Вернер заметил разряженную Эву на Унтер-ден-Линден, когда возвращался в райком из Дома министров. Секретарь едва не вскрикнул: идиотская шляпка Эвы затмила весь парадный проспект! Какая-то марципановая плюшка с длинным павлиньим пером…
Вернер выскочил из машины, схватил Эву под руку и почти потащил за собой. Подтолкнув жену в кабину, плюхнулся с нею рядом и велел шоферу гнать к их квартире.
Дорогой Эва крепилась, но едва перешагнула порог, взорвалась, словно рождественская петарда. Ревела дурным голосом, называла мужа «угнетателем», «инквизитором» и даже «Гиммлером».
Вернер молча переждал первый, самый бурный штурм и натиск. Затем сам пошел в наступление:
— Выпендривайся дома, перед зеркалом! Можешь хоть абажур на голову надеть! Но ни шагу за дверь, не позорь меня и мою партию!
Перепалка продолжалась минут двадцать, а когда Вернер уехал, Эва мигом собрала вещи и опять помчалась к отцу в Западный Берлин. И опять взяла с собой кудрявого Хейко. Знала, как отыграться!
Бедный Хейко! Что с ним станет при таких родителях? Конечно, сам Вернер уделяет сынишке очень мало времени — в день считанные минуты. Но разве это вина, а не беда? Что ж он может поделать? Даже по воскресеньям занят с утра до ночи.
Зато богатый заграничный дедушка занимается с Хейко охотно и подолгу. У дедушки времени предостаточно: самому хозяину находиться в клинике не обязательно, есть управляющий. Представительный дедушка сажает счастливого внука в свою шикарную машину, везет его к морю, в Баварские Альпы, на Рейн, показывает ему романтические замки и древние соборы, музейные городки и живописные селения. А по вечерам в дорогом отеле, в уютном номере с камином, милый дедушка рассказывает внуку чудесные сказки про злых великанов и добрых гномов, про грубых простолюдинов и благородных баронов. Может быть, он уже поведал Хейко о «хороших немцах», которые храбро сражались за свой любимый фатерланд, и о «плохих немцах», которые бунтовали против законной власти?
В дом отца Хейко возвращается неохотно. Здесь нет дорогих игрушек и лакомств, книжек с дивными картинками и альбомов с коллекциями редких марок. Он так однажды и заявил отцу с независимостью шестилетнего человека: «У дедушки лучше. Там есть все».
А почему так — кудрявому маленькому Хейко еще не понять. Про хитроумный «план Маршалла» ему не расскажешь. Не разъяснишь, почему одни дедушки в Западной Германии имеют клиники, виллы и машины, а другие живут в лачугах и не знают, как добыть денег, чтобы купить внучатам пальтишко и ботинки. Рано еще читать Хейко курс лекций о первоначальном накоплении и вскрывать государственный механизм страны, где под видом «законности» и «демократии» возрождается преступное прошлое Германии.
