«Хейко еще мал и наивен, — с горечью думает Вернер, стоя у холодного окна. — Но ты-то, Эва! Ты же взрослый, умный человек, ты должна все понять и признать нашу правду. Другой правды на свете нет. А еще потому… что ты любишь меня. Я ведь знаю, хоть ты и назвала меня «инквизитором». Вспомни, как хорошо все у нас начиналось. В ту пору не важно было, что ты дочь богатого профессора, а я — сын рабочего. Когда меня арестовали, ты передала с воли записку: «Держись, любимый! Буду ждать! Мы обязательно доживем до свободы и счастья!»
И мы дожили. Вспомни, как мы были счастливы, Эва!»
Он много раз пытался вразумить Эву, объяснял, что Германия раскололась надвое, что этот раскол болезненный, но закономерный. И прежде существовали две Германии, но они помещались в рамках одной страны. Теперь возникли два антиподных государства. Они не сформировались еще окончательно, гражданская война — в особой форме — продолжается. И надо занять свое место в этой борьбе — понять, за что ты, за кого ты, кто ты?..
А Эва упрямо твердила:
— Нельзя раскалывать немецкий народ! Нельзя немцам жить в двух государствах. Это противоестественно. Надо слиться в единое государство. Это же так просто! Пусть наша, меньшая по площади и населению часть Германии примкнет к большей, западной части. Немецкий народ получил горький урок. Он никогда не повторит своей ужасной ошибки: не выберет в парламент прохвостов и авантюристов. Германия — вся, большая, целая — будет с самого начала мирной и демократической!
— Не будет! Ничего не выйдет! Не тот путь! — горячо возражал Вернер. — В Западной Германии либералы, вроде тебя, тоже хотели учредить демократическое мирное государство. А что получилось? Разве там не идет полным ходом реставрация прежних порядков? Разве там не разгуливают свободно военные преступники?
Эва молчала. Все, что сказал Вернер, правда: многие из тех, кто помогал Гитлеру захватить власть или занимал в рейхе видное положение, благоденствуют в ФРГ. Население Западной Германии слишком легко поддается реакционным политикам, которые пользуются поддержкой американских оккупантов. Но у Эвы остался еще один аргумент для спора с мужем:
— Вот ты сотрудничаешь с русскими… Разве интересы русских и немцев совпадают?
— Каких немцев? И каких русских? Если таких, как я и Андрей Бугров, то совпадают. Целиком совпадают!
— Вот как! А твои и мои?
— Как ни парадоксально — не целиком, не всегда.
— И ты считаешь это естественным?
— Да.
— Вот как! О чем же нам тогда говорить с тобой? Зачем я тебе? Отправляйся к своему Бугрову.
— Постой! Что за ерунду ты несешь?
— А еще лучше, если твои русские уйдут к себе в Московию. И возьмут с собой таких, как ты. Мы обойдемся без вас. И очень скоро приведем свои дела в порядок!
— Кто это «мы»?
— Мы — настоящие немцы.
— Не вы, а мы настоящие немцы, — убежденно и страстно возразил Вернер. — Потому что мы знаем верную дорогу в будущее и отдаем этому будущему все наши силы. А русские помогают нам, поддерживают нас в самую тяжелую пору. Мы сами просим их об этом, как своих товарищей.
— Просите?
— Да. Иначе нам не удержаться. Не устоять.
— А может быть… так будет лучше для немецкого народа? Чтобы вы не устояли?..
Минуту в комнате было тихо. Потом прозвучал голос Вернера:
— Уходи. Больше ты мне не жена.
Письма из-за границы на имя этого человека поступают почти каждую неделю. На многих конвертах всего два слова: «Ораниенбург. Стани». И этого достаточно: почтальоны несут письма Владиславу Мерчински. Все знают, что борющийся Заксенхаузен звал его так — Стани.
— Дом Стани построен около первых ворот бывшего концлагеря, — сказал Вернер в конце беседы в райкоме.
— Как же он может жить там? — удивился Андрей. — После всего, что пережил в лагере?
— Это человек долга. Настоящий коммунист. Он будет жить возле лагеря до последнего своего дня и каждый день будет рассказывать молодым немцам, что такое фашизм.
…В крохотном домике у первых ворот Стани не оказалось. Он сопровождал очередную группу экскурсантов, приехавшую из Берлина. Андрей вошел в глубь бывшего концлагеря.
За первыми воротами — сосновый парк. Чистые каменные дорожки, тишина, беззаботный щебет птиц. Похоже на загородный санаторий.
А за вторыми воротами — стандартный фашистский ад с виселицами, газовыми камерами, инструментами для пыток, с печами крематория, которые никогда не затухали. Все это размещалось в равностороннем треугольнике меж высоких каменных стен. По углам торчали сторожевые башни с прожекторами и пулеметами. Каждый квадратный метр просматривался и простреливался.
Нечто странное возникло впереди: кирпичная кладка, сквозь щели которой просвечивают голубоватые кресты. Словно мираж несуществующего кладбища тех тысяч узников, чей пепел развеян по Германии ветрами.
Возле входа в бывший ад остановилась группа пионеров в синих галстуках[69]. Коренастый человек в темном костюме что-то говорит им, указывая рукой на лагерные башенные ворота. Это он, Стани, «Пожизненный Гид».
