– Я своё уже отпереживал под Клещеевкой, – говорил Серёга, когда руку осколком отхватило. А вот Капитана жаль…
Связист держался, всё-таки кадровый офицер, вокруг хоть и боевые парни, фронтовики, а всё ж рядовые да сержанты.
Да, держаться-то он держался, но когда диагноз уточнили, стал задумываться. И начал на службы ходить в маленький храм при госпитале.
Аким не пытался что-то сказать или спросить у него, просто, когда встречались в церкви – улыбались друг другу, и всё становилось ясно.
А диагноз Капитану поставили такой: тромбоз.
Не смертельно, не онкология и не ВИЧ, но теперь всю жизнь с таблетками и под наблюдением.
Короче, стали Капитана готовить на группу, то есть на инвалидность, армейка для него закончилась. А ведь ему не было ещё и сорока.
Вот так, и на войне не был, а зацепило.
– От судьбы не уйдёшь, – резюмировал Серёга, что-то подобное и имея в виду.
Шестое место в палате было «пересадочное», аэродром подскока – так называли его раненые.
Почему-то все, кто попадал на шестую койку, в госпитале не задерживались и через пару дней отправлялись дальше.
Самую долгоиграющую интригу с этой койкой раскрутил сам заведующий отделением, там как раз лежал Пенсионер.
Тоже Серёга, добровол и круглый отличник. В том смысле, что на войну отправился в 55.
И почти сразу был списан с боевых с острым приступом язвы желудка, с прободением и кровотечением.
Не зашла ему полевая кухня и сухпаи среди разрывов и трупов.
Да и правильно говорят: язва – это не то, что грызёшь ты, а то, что грызёт тебя.
Желания ехать на войну у Пенсионера хватило, а вот нервов – нет.
Оперировали в полевом госпитале, грубо, но надёжно.
Это было видно по шву, который ничем не отличался от глубоких осколочных.
Так вот, Михалыч, завотделением, во время очередного обхода как-то долго посмотрел на Пенсионера и спросил:
– Сергей, ты же уральский?
– Так точно, – отрапортовал Пенсионер.
– Ну что ж, готовься, завтра собираем борт на Камчатку, над родными местами полетишь. Госпиталь там хороший, быстро восстановишься, на красной икре…
И ушёл.
И забыл.
Потому что завтра прошло.
А Пенсионер остался.
Но зато его окончательной прописки теперь только ленивый не касался.
– Братцы, что там сегодня на обед дают? – спрашивал, лениво повернувшись, Серёга.
– Крабов нема, – отвечали Аким или Капитан.
И если в духе – продолжали:
– Да, Серёга, а на Камчатке сейчас… Ты, кстати, лососятину любишь?
– Ну, лососятина – её там даже мишки на нересте не едят, – веско встревал Шрек, – голову откусывают, брюхо когтем вскрывают, икру в пасть выдавливают и выкидывают.
– Брешешь!
– Верно говорю, – я туда как-то на зароботки летал, – так вот, идёшь во время нереста, а весь берег потрошённым лососём усеян, ну там, где мишки порыбалили. Да-а, а людям ни-ни! Хотя добывают, конечно, все.
Пенсионер довольно жмурился, но на Камчатку не спешил.
Мужчины жили дружно, общий стол с чаем, растворимым кофе и сладостями в палате, общий пакет с более серьёзной едой в холодильнике.
Кому что несли друзья или родные, а кто покупал в местном чипке или заказывал по интернету.
Всё как на фронте, своего только мыльно-рыльное и одежда. Да диагноз.
Остальное общее.
Волк в завсегдашнем трёпе не участвовал, да и в палате, как только начал ходить с палочкой, почти не бывал.
Всё на телефоне да на телефоне.
Только на поесть да на поспать и появлялся.
А война в госпитале не заканчивалась. Пока были все вместе, она возвращалась и возвращалась.
Идёшь по коридору, и то из одной, то из другой палаты доносится:
– И вот, слышишь браток, как прилёты закончились, подымаю я голову…
…Однажды ночью Акима как-будто дёрнуло что-то, он проснулся и услышал сначала гудение, потом взрыв.
Из сна он не выдирался ни секунды: сразу гудение и разрыв.
Так ему показалось.
Или сначала – взрыв, а гудение тащило его сквозь сон, потому что твёрдо запомнил: грохот он уже слышал с открытыми глазами.
Проснулись все, кроме связиста.
– ПВО?
– Оно…
– Что же это, братцы, мы от войны, а она за нами? – горестно развёл своей единственной рукой Серёга.
Утром прочитали в новостях: действительно, хохол атаковал Москву, пытался зайти с Одинцовского направления, БПЛА самолётного типа, зенитчики сбили его.
А второй прорвался, ударил по Москва-Сити с киевского направления, ничего страшного, офисное здание, ночью никого не было. Ну окна на этаже повыбивало.
Как сказали в новостях: «Был подавлен РЭБ…»
Но – Москва-Сити…
От таких новостей плеваться хотелось.
Каждый сразу же вспоминал какую-нибудь свою собственную фронтовую жесть с армейским маразмом, а то и с предательством.
У тех, кто уцелел в июльских боях, такого было много.
При подобных разговорах Волк, если был в палате, оживлялся.
Сам не говорил, нет, но будто впрок наслушивался.
А потом прошёл слушок, что всех «кашников», разбросанных по отделениям в Одинцово, повезут в Сергиев Посад, там режим построже.
И Волк наутро исчез. Ещё до завтрака.
Шуму, конечно, было, когда после ужина его не оказалось в палате. Приходил дежурный по госпиталю из приёмного, звонил куда-то.
