На следующее утро к ним явились из военной контрразведки двое. Вежливые, молодые. Но толком Акиму со Шреком и сказать-то было нечего.
Ни с кем особо не общался, про себя не рассказывал, планами не делился.
Постоянно с кем-то созванивался.
Сказать, чтобы что-то откладывал, готовился – нет. В палате это заметили бы.
А уйти под забор – дело не хитрое, чай не зона. Колючка хоть и шла поверху, но кто хочет, тот всегда найдёт.
Вот они, к примеру, со Шреком не хотели, они лечатся, а Волк ушёл.
Ждал его за забором кто-то, к бабке не ходи, ждал.
Ищите теперь, товарищи особисты, мы бы и рады помочь, да нечем.
Аким со Шреком не то чтобы сопереживали Волку, но чем-то их раздражали сытые и здоровые тыловые спецслужбисты и госпитальные охранники, что-то недоговоренное при встречах с ними оставалось в душе.
И прорывалось сквозь зубы:
– В окопы бы вас!!!
Так думали многие фронтовики.
По случаю очередной годовщины чего-то там показывали молодёжный концерт.
Телевизор работал в палатах у раненых если и не все 24 часа в сутки, то уж как минимум 16, это точно. С перерывами на сон.
На этот раз в телеке скакал какой-то певунчик, в кожаном панцире.
У его ног колыхалась рыдающая толпа восьмиклассниц…
– Во у него бронежилет! – заметил Аким.
– А как они от него писаются! – добавил Шрек.
– Его бы в окопы! – подал голос Серёга с апмутированной левой.
– Тогда он сам писаться начнёт… – загоготал, подытоживая, Шрек.
Особое фронтовое братство ещё царило здесь.
Ещё вовсю обсуждались летние бои за Клещеевку, Работино, Угледар.
Ещё не остыло.
Ещё не отболело.
Да и выписывались все по-разному: кто на инвалидность и в мирную жизнь, а большинство обратно на фронт.
Причём многих никто не гнал, доброволов, к примеру, ни срок за уклонение, ни присяга.
Ан нет, спешили братцы обратно – к своим, будто мёдом им там намазано было…
А вот Яша стал звездой…
Жернова судьбы крепко его зацепили, и если в поле под Курдюмовкой он успел выскочить, оставив в окрававленных зубьях половину своей ноги, то в Москве его захватило и поволокло уже бесповоротно.
Завотделением ростовского клинического госпиталя своё слово сдержал: Шрек, Аким и Яша полетели в Москву одним бортом.
А вот дальше их судьба была разной.
В Чкаловском Яшу отделили от них и повезли на «скорой» в Бурденко.
Случайно, нет ли, а всё ж колёсики уже закрутились.
Получилось же вот как.
Когда разведчики «Вихря» вынесли Яшу с минного поля и передали своим военмедам, у Викинга возникла резонная мысль:
– А не зайти ли нам на позиции к хохлу, которые перепахала наша арта, вглубину разве что самую малость не добравшись до земного ядра?
Если там кто и уцелел, уже давно ставит рекорды по бегу в районе Часов Яра, а то и Крамоторска.
Группа «Вихря» всё так же, за дымами, зашла на оставленные позиции к хохлу и много чего интересного там нашла.
Ну, то что разведчики затрофеили из оружейки – перечислять долго, а вот то, что у одного из чубатых гестаповцев нашли телефон, на который он заснял, как выгоняют пленных на минное поле, это в судьбе Яши сыграло роковую роль.
Телефон Викинг передал замполиту бригады как доказательство зверств украинских нацистов, а тот возьми и выложи в интернет.
За сутки видео набрало полтора миллиона просмотров, его показали все центральные каналы, пропаганда включилась на полную катушку, и в Москву прилетел уже не растерянный и подавленный тридцатилетний калека из Ростовского госпиталя, а национальный герой.
Поэтому и повезли в Бурденко.
Такое внимание Яшу поначалу испугало. Он боялся, что сейчас насядут особисты и пойдут вопросы: сколько пробыл в плену? да что рассказал врагу? а не врёшь ли? Ну и так далее.
Но первым к Яше уже на следующее утро пришла корреспондентка «Комсомолки», раненый хотел послать её туда, куда обычно посылают корреспондентов в окопах (если те до окопов добираются), но девушка оказалась хорошенькой и смешливой, и вскорости лёд был растоплен.
Поначалу Яша вздрагивал, когда его просили рассказать о его подвиге, и не понимал, про что это?
Даже пару раз пытался рассказать, как вывозил под обстрелом трёхсотых на своём БМП, но его перебивали и просили рассказать про минное поле.
Подвига там Яша, по его разумению, никого не совершал, тем не менее с каждым разом его рассказы становились всё красочнее, враги всё безобразнее, они с погибшим Тротилом – всё безупречнее.
– Во, Шрек, смотри – опять Яшку показывают, – уже не в первый раз произносил Аким, и вся палата снова смотрела и слушала героя.
Что-то нехорошее, не зависть, а что-то вроде сожаления и обиды за товарища закрадывалось ему в сердце.
Потому что то, что рассказывал Яша по телевизору, всё меньше было похоже на то, что все они видели и пережили, и всё больше перекликалось с новостными заголовками и заранее заготовленными темами токшоу.
