Сегодня, как и всегда, писатель на Русской земле – «крайний» и в ответе за всё, на ней происходящее. Разумеется, не по совокупности вины, а по неотменимой совестливости мироощущения. И не важно – размышляет ли он о греховной двусмысленности своего божественного ремесла, как Владимир Крупин, или до земной усталости сердца упивается щедрой благодатью отеческого художественного слова, как Александр Можаев, не важно… Важно только, чтобы писатель этот был подлинным.
Новая книга Александра Можаева – итоговая. В ней собраны, наряду с романом «За чертой», повести и рассказы последних пятнадцати – двадцати лет. Раздел её «На краю России» в равной степени может быть назван и «С краю Украйны». Потому как норовистая степная река Деркул, в своём стремительном течении сквозь духовитые страницы прозы Александра Можаева, по мстительной ленинской указке делит два соседних казачьих хутора на два никогда досель не существовавших государства: РФ и Украину. Когда-то в большой русской истории, горько усмехается Можаев, деды служили в одном казачьем полку, нынче – «внуки служат в разных армиях».
И не только «служат», но уже и вовсю стреляют друг в друга. У Можаева задолго до нынешнего братоубийства на Донбассе грозовое дыхание войны с близких предгорий Кавказа уже опаляет его прозу. В первую очередь это касается рассказа «Сретенье», где одуревшая от телекликушества разного рода «комитетов солдатских матерей» Ольга, мать солдата-срочника, бросается «спасать своего Лёшку из войны». Бог весть, как пробравшись на передовую, пристыженная там своим возмужавшим сыном, Ольга, обдирая в кровь руки и сердце, чудом возвращается домой. И самыми страшными для неё оказываются не блокпосты и минные поля Чечни, а бандитская действительность «мирной» России, сплошь и рядом ставшей уже «прифронтовой».
Другие вкрапления «военной» темы в прозу Можаева (рассказ «Сон», афганская повесть «Сары-Буль»), скорее, являются гуманистическим послесловием к «оправданному» (приказом, присягой, многовековой традицией) человекоубийству на войне. Душа героев (бывших воинов) мытарствует в поисках если не мистического прощения («Сары-Буль»), то хотя бы забвения («Сон») былых грехов. Или подвигов…
Есть в этом, на мой взгляд, что-то надрывное – от толстовства и старообрядчества, что, как правило, заканчивается революциями, майданами и ещё большей кровью. И тогда уже вдова при живом муже (сосланном на Колыму) хуторянка Евгения самовольно входит в пылающий храм, подожжённый комбедовскими активистами (рассказ «Крещение»). Что опять-таки возвращает нас к душепагубным аввакумовским «гарям», тоже самовольным.
Правду сказать, «старообрядческая особинка» (понятная для сложной в конфессиональном отношении области войска Донского) не становится определяющей в книге Александра Можаева (что неминуемо депортировало бы её из разряда общерусской прозы в область этнографическую).
Более того, такие произведения Можаева, как повесть «Деркул – быстрая река», рассказы «Ошибочка», «Пастухи», «Дед Серёга», «На краю России», совершенно очевидно являются лучшими страницами современной русской прозы, и здесь коротеньким обзором не отделаешься.
Так что, подытоживая, необходимо сказать, что Александр Можаев – сегодня один из немногих (если не единственный) современных русских прозаиков, в такой полноте продолжающий народно-смеховую и в то же время глубоко трагическую гоголевско-шолоховскую традицию русской литературы. Здесь, совершенно не обинуясь, проглядывают на свет Божий и «Шинель», и «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (рассказ «Сумка»), и «Тихий Дон» с «Поднятой целиной» («Деркул – быстрая река»). Порой даже задумаешься: зачем Можаев с таким неведомым упорством всё пишет и пишет свою краероссийскую (почти малороссийскую) жизнь, не прячась от неё и не пряча её? С подцензурным словцом подчас, с нередким мордобоем и усталым пропойством вокруг. И понимаешь: ежели покрепче тряхнуть эту грубую хуторскую жизнь, выкатятся из неё крепкие зёрна созревших человечьих судеб; нашу же «утончённую» столичную жизнь, как ни тряси, ничего уже, кроме перхоти, из неё не сыплется.
Поэтому слава и премии, как пена по Деркулу-реке, плывут себе и плывут, увы, мимо. А Можаев стоит. Воистину – на краю России. Крайний за неё.
Утро в Горловке выдалось «громкое», как говорят местные, «работает что-то тяжёлое». Это удивительно точное военное определение для невоенных людей – в городе из-за эха и причудливой акустики городских кварталов очень трудно точно определить на слух калибр. «Что-то тяжёлое» по-горловски значит крупнее 120 мм, и вполне может быть 152-мм «Гвоздикой» или «Акацией», а может и 203-мм «Пеоном». Не говоря уже про 230-мм «Тюльпан», от «выходов» которого многоэтажные дома, качаются, как в серьёзном подпитии. Впрочем, про «тяжёлые» сорта отечественного навесного и ствольного розария я уже недавно писал из-под Харькова.
