Ну, что же тут было откладывать! Свадьбу сыграли в средине августа, очень скромно, по настоянию Лизы («двух подряд коронаций я не выдержу», сказала она, сконфузив мать и чувствительно обидев Петра Ильича). Венчались в родовой хохлаковской церковке, тем же батюшкой, который когда-то Лизу и крестил, и через несколько дней молодые уехали в свадебное путешествие, в Англию, Францию и Бельгию, опять же по желанию Лизы («юга я насмотрелась из кресел»). Алеше как раз надо было что-то там уладить в контрактах, дело небольшое, но требующее личного присутствия, в Манчестере или в Лондоне, я точно не знаю. А в Париже как раз открывалась текстильная выставка… Молодая жена была довольна, что вот так, с первых дней, она разделяет заботы мужа и ни в коей мере не становится ему обузой. Господин Перхотин, «Рара», холодно по этому поводу шутил, что у Алексея Федоровича, как у магометанина, старшая жена, то есть фабрика, всегда будет главной. Господин Перхотин, не подавая виду, очень ревновал Лизу. Он не верил в надежность ее здоровья и рассчитывал со временем стать опекуном Лизиного наследства, которого покойный ее отец отписал, шутка сказать, тысяч даже и до восьмидесяти. С замужеством, естественно, расчеты эти шли прахом…
Проницательный читатель уже заметил, что я топчусь на месте, припоминая ненужные подробности одиннадцатилетней давности, как бы не решаясь говорить о чем-то важном, о чем здесь бы сказать было самое место. Известные темы считаются нашей публикой если не запретными, то, во всяком случае, неприличными и обсуждению не подлежащими. А уже говорить об «этом» со своими детьми – дело вообще почти несбыточное. Да и как говорить? Какими словами? С чего начать?… И однако, ложная эта стыдливость приводит к стольким печальным недоразумениям в жизни наших молодых людей, к стольким трещинам в самом основании семьи, с самых первых ее мгновений! Я разумею (будемте, наконец, прямы) интимную жизнь мужчины и женщины и самое ее начало – первую брачную ночь.
Алеша и Лиза были девственниками, не только в телесном смысле, но и в нравственном, об этом и говорить излишне. В практической же стороне дела были они почти абсолютно невежественны. Мы помним, где и как воспитывался Алеша, чтобы не ждать ничего от его познаний в этой сфере, помним, как упорно уходил он от разговоров сверстников «про это». Лиза также не получила ничего, то есть совершенно ничего, от матери, поначалу неутешной вдовы, а потом вдовы надеющейся, а потому при малейшем намеке вспыхивающей. А подружек у Лизы и вообще не было – увы, из-за болезни. Только перед самой свадьбой Катерина Осиповна решилась поговорить с дочерью, но так не смогла найти нужный тон и нужные слова, что Лиза от ее объяснений пришла в ужас: «Мама, ради бога, замолчите! Как вы смеете рассказывать мне эти гадости!»
Но вопреки всему, первая брачная ночь стала первой счастливой ночью их короткого супружеского счастья. Оставшись одни в спальне, они столкнулись с десятками неразрешимых вопросов. Ведь надо же раздеваться? Как? На виду друг у друга или за ширмами? До какой степени? Боже, но нижнее белье в сто раз неприличнее, чем… Молчи, пока молчи… Да это ужасное платье и невозможно снять одной. Утром меня одевали вдвоем, и еще мама помогала… Не глядите, не гляди же… Но как расстегнуть эти крючки, не глядя? А это что? Алексей Федорович, это вопрос неприличный! Это я уже сама! Все, все!.. Боже, какой ты холодный! Бегом под одеяло, ты же простудишься! Боже, как хорошо говорить тебе «ты»… Ах, ах…
Благодаря чудному вспархивающему характеру Лизы и Алешиной спокойной и твердой душе, все сошло прекрасно. Сколько было охов и ахов от малейшего прикосновения, сколько изумленных восклицаний, сколько открытий, приводящих в ужас, и сколько смеху было от этого ужаса! Сколько гнева от нечаянной щекотки, сколько тщательных исследований, где у кого щекотно, а где нет, сколько негодующего отталкивания рук – и отсюда, и отсюда, и оттуда же наконец! Да что же это!.. А какие у тебя милые, милые руки, какие сильные! И снова смех и слезы, слезы и смех, и поцелуи, и бледно-тающая в темноте нагота и сияющие черные глаза…
Было и короткое, бурное, неумелое Алешино наслаждение, потрясшее и ошеломившее его, была и обычная в таких случаях женская боль – но Лиза, столько уже успевшая перенести боли, и не придала ей значения. Было и тихое Лизино счастье, когда Алеша уснул на несколько минут, уткнувшись головой к ней подмышку, а она лежала на спине, глядела в потолок и тонкими своими пальцами перебирала Алешины волосы. Но когда обнаружилось естественное, но непредвиденное, сколько было крику, сколько суматохи! «Пачкуля вы негодный, никогда от вас я этого не ожидала! Несите же скорее… я не знаю что… Свету, свету дайте!» И зажгли свечи, и мылись, и брызгались водой, и хохотали, и перестилали простыни, и, уставшие от возни, бухнулись наконец на чистое, снова в объятья друг к другу.
Воистину, любовь «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»…
