Заснули они на рассвете, а потому проспали не только первый завтрак, но и второй, так что Лиза сказала, что теперь уже ни за что не выйдет, «о нас бог знает что подумают! Я сгорю со стыда, если теперь выйду!» Они лежали тихо-тихо, прислушиваясь, когда откроют ворота и Катерина Осиповна с Петром Ильичом уедут, как обычно, кататься, и только потом, спешно одевшись, и как бы ни в чем не бывало, но неотрывно держась за руки, спустились в сверкающий последним великолепьем лета сад.
Через месяц, уже во Франции, Лиза заболела. Ночью у нее начался жар, она бредила и металась в постели, как выброшенная на песок рыба. Алеша страшно перепугался, поднял на ноги всю гостиницу – увы, явившийся врач, как когда-то доктор Герценштубе, недоумевал и ничего не понимал. Из сбивчивых объяснений Алеши, который и сам не много знал, француз уразумел только, что это уже не первый и не второй приступ болезни, поудивлялся, что такая на вид крепкая особа так больна, прописал порошки, чтобы сбить жар, и уехал, резонно посоветовав, когда минует острая фаза, везти Лизу к швейцарскому доктору, у которого она уже лечилась. Благо, ехать недалеко. Но до этого Алеша, растерянный и испуганный, додумался бы и сам… Швейцарский доктор, не так давно гарантировавший Лизе полное и окончательное выздоровление, совсем не удивился возвращению пациентки. И начались привычные для Лизы больничные будни. Алеша не отходил от Лизы и держался молодцом. Постепенно состояние больной стабилизировалось, ночные лихорадки стали редки и боли в спине не так беспокоили. Только ноги, как и прежде, не двигались. И, как и прежде, стала Лиза нервна и вскидчива, изводила Алешу капризами, пугала сумасшедшими фантазиями, и, самое тяжкое, горячей и злобной ревностью. Так продолжалось еще, может быть, с месяц или полтора…
В конце ноября доктор объявил Алеше, что Madame Karamazoff беременна. Он был прост и прям, этот доктор, мудрый человек с грустным лицом старого бульдога. Плод будет развиваться нормально, сказал он, но если к концу беременности двигательная способность нижней части тела не восстановится, на что надежд мало, очень мало, если только чудо… Madame самостоятельно родить не сможет. Современное состояние медицинской науки таково, что кесарево сечение – это жизнь ребенка и смерть матери. Потому, сказал доктор, я бы рекомендовал, не откладывая, аборт. «Да, да, да, да, – отвечал Алеша, – но она – она не согласится! Она ни за что не согласится!»
– Нет проблемы. Вы мужчина, законный супруг, глава семьи. Подпишите бумагу, и все будет сделано без ее ведома. Под наркозом, так что она и не узнает никогда.
– Да, да, да, да, – чуть не плача, сказал Алеша, – давайте бумагу.
Он шел по коридору клиники, пряча глаза от попадавшихся навстречу медсестер, с ужасом ожидая момента, когда придется смотреть в глаза Лизе. Он понимал теперь, что чувствовал Иуда, шедший к Иисусу с тридцатью сребрениками в кармане. Но он готов был отдать все – всю кровь свою, всю жизнь, до последней капли, он готов был стать Иудой и умереть, как Иуда – только бы жива была Лиза…
Лиза была необычайно для последнего времени тихою. Он начал о чем-то говорить, сам слыша фальшь своего голоса, но она, взяв его за руку, перебила:
– У меня будет ребенок. Я знаю. Я его слышу. Если вы что-нибудь с ним сделаете… я убью себя. Мне не нужна жизнь ценой его жизни, Алешенька…
Оставалось только верить в чудо. Как приговоренному к смертной казни, Алеше казалось, что впереди еще бесконечный срок, огромное богатство; ему казалось, что в эту зиму они проживут столько жизней, что еще сейчас и нечего думать о последнем мгновении. И он свято верил в чудо, и этот кажущийся бесконечным срок давал ему силы верить. Он молился, и молитва давала ему надежду. Он говорил себе: вот, завтра, через неделю, к Рождеству, в конце февраля Лиза встанет… Но время летело, подходил март, а Лиза так же лежала, как в декабре и январе. И однажды, уже в конце марта, сознание неотвратимой беды вдруг настигло его, внезапно и беспощадно, ударило в самое сердце, как коршун, упавший с неба. Он сидел, как всегда, рядом с Лизой, они болтали о пустяках, и вдруг, на полуслове, Алеша захлебнулся, вскрикнул и зарыдал в полный голос, упав головою на грудь Лизы… Его насилу вывели прибежавшие на крик сиделки. С того дня он стал часто уходить от Лизы, придумывая, что надо ждать на почте срочных деловых телеграмм, или еще чего-нибудь, и целыми днями бродил по окрестным лесам, забирался высоко в горы и там молился и плакал, плакал и молился…
