А в июле пришло письмо: «Милый Алексей Федорович! Если Вы меня еще не забыли, а я уверена, что, конечно, забыли совсем, особенно если сосчитать, сколько писем Вы мне написали, и какие они все «длинные-предлинные», как Вы когда-то обещали, да и я Вам, но как-то все писать у меня не получалось, хотя времени было хоть отбавляй. Здесь скука смертная, занятий никаких, так что я, в конце концов, снизойду до рыбной ловли. Какой позор для современной девушки, к тому же с идеалами!! Если не хотите потерять невесту, то поспешите – вокруг меня увиваются «кандидаты», один другого достойней и благородней. Не верьте мне, милый, милый Алексей Федорович! Я такая же злая девчонка, как была, и больше ничего. Я ужасно по Вас скучаю!!! Или по Вам скучаю? Во всю мою жизнь не запомню, как будет правильно. Мы здесь всей семьей: maman, Петр Ильич, которого я теперь должна буду называть Рара! Какой ужас! Алексей Федорович, но мама счастлива! То есть, не то ужас, что мама счастлива, а то, что она ТАКОМУ счастлива! Приезжайте же скорей! Я ужасно, ужасно, ужасно Вас люблю («люблю» старательно, дочерна зачеркнуто) люблю! Вечно Ваша, Боже мой, я не написала, где мы. В нашем новгородском имении, в Хохлакове, ну, знаете, от Вас недалеко. Будем до конца сентября. Только и надо было это написать!! Приезжайте скорее, (опять зачеркнуто так, что и не прочитать) Алеша (зачеркнуто) Алексей Федорович, вечно Ваша Lise.
P.S. Я здорова, я совершенно и навсегда здорова!!».
Все решилось в первые же минуты. Прилетев в Хохлаково, Алеша, взбежав по ступеням большого прекрасного дома, застал в гостиной, среди нескольких гостей, чету молодоженов – Катерину Осиповну и Петра Ильича Перхотиных. Обвенчались они недавно и еще не совсем привыкли к новому состоянию. По крайней мере, Катерина Осиповна то сияла счастьем, то вдруг вспыхивала алою розой. Петр Ильич был несколько холодноват и скован, что, впрочем, к нему шло. Он старался стоять в третьей позиции и держал спину очень прямо, так как был немного ниже Катерины Осиповны. Впрочем, и это к ним шло, пара была прекрасная. Не успел Алексей Федорович поздороваться, как услышал за спиной торопливый шорох платья. Он обернулся – в двери вбегала Лиза! Они бросились друг к другу, и, будь гостиная чуть поменьше, оказались бы в друг у друга в объятьях. Но все-таки за два-три шага успели опомниться и, остановившись как вкопанные, очень и очень церемонно раскланялись, причем Лизавета Григорьевна подала было руку для поцелуя, а Алексей Федорович уже было и наклонился, но Лиза вдруг выдернула руку и ужасно застыдившись, спрятала ее за спину – под всеобщий смех. Полного конфуза удалось избежать благодаря Петру Ильичу, громогласно пригласившего всех в столовую, к чаю.
Лиза чрезвычайно расцвела за эти два года. Тогда она была симпатичной, только обещающей красоту, резвой, несмотря на болезнь, девочкой, теперь же стала просто красавицей. Высокая, с полной грудью и тонкой талией, с чудными черными кудрями, с густыми бровями вразлет и черными, как смородина, сияющими глазами на матово-бледном лице, она вызывала, где бы ни появлялась, всеобщий вздох восхищения. Алеша не сводил с нее глаз. Он говорил невпопад, сыпал сахар мимо чашки, поминутно ронял ложечку – и Лиза отвечала ему тем же. Еле дождавшись окончания чаепития, она отпросилась у матери показать Алексею Федоровичу сад. Там, скрывшись от посторонних глаз, они наконец обнялись – страстно, горячо и нежно до дрожи. То, что два года назад нельзя было переступить, исчезло без следа и теперь совсем не стыдным, а напротив, единственно естественным было держать друг друга в объятьях, и целовать, целовать, целовать… Так провели они в саду одни целый день, прерывая поцелуи торопливыми разговорами и разговоры – поцелуями. Мама, впрочем, по привычке подглядывала за ними, но очень издалека…
