– …во всяком общественном и культурном состоянии вынужден быть рабом других людей, завладевших материальными условиями труда. Только с их разрешения может он работать, стало быть, только с их разрешения – жить…
Только руки ее, лежащие на столе, были в круге золотистого света лампы, но привыкшие к полутьме глаза Алеши теперь ясно различали и всю ее. И теперь, присмотревшись, уже было видно, что не так уж и похожа она была на ту Лизу, и при желании можно было сказать, что даже и совсем мало похожа. Но Алеша уже не хотел видеть различий, и с каждой секундой эти, теперешние, близкие черты закрывали и затмевали собой далекие черты прежней Лизы.
– …И в самом деле, во все времена защитники каждого данного общественного строя выдвигали это положение. Прежде всего выступают притязания правительства и всего того, что к нему липнет, – ведь правительство является, мол, общественным органом для сохранения общественного порядка; затем следуют притязания различных видов частной собственности, так как различные виды частной собственности составляют, мол, основы общества, и так далее. Эти пустые фразы можно, как видите, вертеть и поворачивать как угодно…
Лектор вовсе не бубнил, лектор знал свое дело. Но Алеша почти не слышал его. Волны радости шли к нему от Лизы, даже когда он не глядел на нее. И с каждой волной исчезал, в каждой волне растворялся прежний Алеша, ведущий счет своих дней от страшного дня смерти прежней Лизы, и с каждой волной ясней и ясней проступал новый Алеша, весь устремленный в будущее, к будущему счастью с новой Лизой. Он потихоньку разглядывал ее. Ладони ее были, пожалуй, чуть пошире и гораздо сильнее, чем у прежней Лизы и длинные сильные пальцы выдавали не просто знакомство, но упорную работу с клавишами. Бугорок у ногтя на среднем пальце правой руки говорил о том, что она много пишет – может быть, учится?.. но и на левом среднем пальце был такой же бугорок, и Алеша гадал: может быть, она пишет правой, а левой рисует? И был счастлив от того, сколько чудесных загадок встанет перед ним, когда он увидит ее в ярком дневном свете. Она сидела неподвижно и внимательно слушала, изредка поднимая глаза на лектора.
– …Что такое «справедливое распределение»?
Разве буржуа не утверждают, что современное распределение «справедливо»? И разве оно не является в самом деле единственно «справедливым» распределением на базе современного способа производства? Разве экономические отношения регулируются правовыми понятиями, а не наоборот, не возникают ли правовые отношения из экономических? И разве разные социалистические сектанты не придерживаются самых различных представлений о «справедливом» распределении? Чтобы знать, что в данном случае подразумевают под словами «справедливое» распределение, мы должны сопоставить первый параграф с этим параграфом. Последний предполагает такое общество…
Тут голос из полутьмы прервал оратора:
– Позвольте, что означает вся эта… галиматья?
– Это не галиматья! – взвизгнул кто-то ему в ответ, – Это основы строительства партии рабочих, без которой невозможно…
– Партия рабочих – которых в России, считай, что и нет! Какая, к черту, партия рабочих!
– Не все здесь марксиды…
– Но, господа, господа, позвольте!..
– «Пустые фразы, которые можно вертеть, как угодно» – да это он про себя!
– А ваш личный террор! Ну, убьете вы нынешнего, сядет сын его, фельфебель… Еще прежнего вспомните!
– Да кто убьет-то! Не-ко-му! Народная Воля разгромлена! Нету ее, нету!
– Вранье! Вранье и провокация! Народная Воля жива…
– К черту вашего Маркса!..
Кричали все разом, никто никого не слушал, никто никому не давал говорить. Лектор некоторое время стоял с оскорбленным видом, потом сел и захлопнул тетрадь. Коля сидел, опустив голову и что-то чертил пальцем на скатерти, а Виктор Михайлович, напротив, с очень довольным видом ерошил и без того лохматую шевелюру и оглядывался. Ирина ткнула своего Михаила кулаком в спину, и тот абы как загремел по клавишам. Лиза не принимала участие в общем крике, а только вертела головой с выражением какого-то радостного детского любопытства. Наконец взгляды Лизы и Алеши встретились, и ему вдруг по-мальчишески страшно захотелось чем-то отличиться перед ней. Тем более, что он знал, как просто останавливаются такие перепалки.
Алеша взял двумя пальцами чайную ложечку, с видом фокусника показал ее Лизе, и, поймав момент, стал стучать ею по ободку чашки – сначала негромко и быстро, потом все громче и реже. И все стихло.
Повисла неловкая пауза. Наконец Коля встал, прочистил горло и, забыв, что не хотел открывать имен, сказал:
– Благодарю, Алексей Федорович. Господа, вы видите, что всеобщий крик ни к чему не ведет. Прошу вас, – отнесся он к лектору, – продолжайте.
Лектор встал, но тетради больше не раскрывал.
– Не знаю, насколько это необходимо. Аудитория видимо не готова к восприятию такого рода документов. И я должен был это предвидеть… Моя вина.
– Ну, что вы, – тот же голос, что давеча вылез с галиматьей, теперь звучал примирительно, – трудно серьезные вещи с голоса-то…
