Но черт не врал. Дома ждало Алешу официальное извещение, а через неделю пришли письма от Грушеньки и от Катерины Ивановны. «Милый драгоценный братец мой, Алексей Федорович! – писала Грушенька, – Позвольте мне Вас так называть, ибо одна я осталась сирота неприкаянная на всем свете. И никого-то у меня нету, кроме Вас, любезный мой братец Алешенька! Покинул нас Митя, покинул навек, сокол ясный, голубчик ненаглядный! Ни словечка-то уж не скажет, не обнимет, ко груди не прижмет! Я одна, грешная дура, я одна во всем виноватая. И на каторгу-то его спровадила, и до каторги-то довести не смогла, не уберегла, проворонила! Просила, просила солдата, деньги давала – не пустил солдат, а надо было сапоги ему целовать, авось бы пустил! Успокоила бы Митю, дал бы Бог, и не случилось беды. Пускали же раньше, поговорю с ним, он и поуспокоится. А этот не пустил! Все через змею подколодную, через Катьку! То одна идет – невеста-де, то другая – опять невеста! Куда ж нас пускать-то! Раньше пускали, смеялись в глаза, но деньги брали и пускали. А этот не пустил – Митеньку моего повидать, последний-то разочек! И как раз тем вечером, этап на ночлег встал, ушкуйник один Митю задирать начал, ты, говорит, железный ты нос, как же ты отца-то родного за пять рублев, бают, зарезал? Али за шесть? Ладно, говорит, я убивец, я быдло сиволапое, а ты-то как же, дворянское отродье, белая кость? Митя на него полез, а тот его ножом! И откуда у них ножи! Заточил, говорят, с чего-то, умудрился! Разнять не успели, ткнул Митеньку, да в самое сердце!
Похоронили тут же на кладбище, от церкви, правда, далеконько, но все ж не в голом поле. Да кладбище-то не огорожено, снегом все занесено, крестов не видать. Волки, говорят, из степи заходят. А так место хорошее, высокое, сухое, кругом степь, не наше болото. Алешенька, братец мой, что мне делать, как жить мне теперь, зачем жить?!! Вот тебе и Америка, вот тебе и новая жизнь! Жизнь-то моя теперь во сырой земле. Приду к нему, на могилку паду, землю грызу – Митя, встань! Не слышит! Прости меня, Алешенька, Христа ради, я одна во всем виноватая, не любила я его так живого-то, как сейчас люблю! Любила бы, ничего бы этого не было…
Змея-то, как хоронили, без чувств падала, в яму прыгала, зарывайте, дескать, и меня с ним. А на девятый день в Петербург укатила. А я здесь останусь, жить буду у могилки Митиной. Ничего-то, кроме этой могилки у меня нету, да ничего мне и не надо. Только ты приезжай, Алешенька, скорее, поплачем хоть вместе у могилки.
С тем остаюсь, милый братец Алексей Федорович, Ваша покорная слуга, раба Божья Аграфена Светлова.
Приезжай, милый братец мой, Алешенька, жду тебя, как светлого лучика жду!»
Что писала Катерина Ивановна, уже из Петербурга, в точности передать не могу, так как не имею на руках ни письма этого, ни копии с него. Помню только, что письмо было очень раскидчиво, что Катерина Ивановна все больше трактовала о своих чувствах, о том, сколько она пережила во все годы истории с Дмитрием Федоровичем, и что ничем иным жизнь Дмитрия Федоровича кончиться не могла, «таков уж был характер, истинно безудержный, карамазовский», и что теперь, как ни горько это говорить, она почувствовала вдруг облегчение, что в письме цитировался даже Пушкин, «как будто нож целебный», et cetera… Также советовала она Алексею Федоровичу перевезти брата Ивана в Европу, в какую-нибудь немецкую или швейцарскую клинику, «потому что в России простой вещи сделать не умеют, где уж душу-то врачевать». Сама же она отправляется тоже в Европу, в благодатную Италию, «к древним и святым камням», и намерена там пробыть как можно дольше, чтобы забыть все прошедшее, как дурной сон.
Вступив, наконец, в права наследства, Алеша мечтал только об одном – поскорее от него избавиться. Распродать все, вложить деньги в какой-нибудь надежный банк, сделать необходимые распоряжения относительно Ивана, так, чтобы Иван до конца жизни был обеспечен, и чтобы в этом не могло быть никаких сомнений – и уйти в монастырь. Да упросить игумена, чтоб благословил куда-нибудь подальше, на север, али в пустыню, только подальше отсюда. О завете же старца Зосимы Алеша старался не вспоминать. Не было сил после такой-то зимы и думать о мирской жизни.
