Сто лет не едал Алеша так вкусно и уютно, по-домашнему. Мещане, сдававшие ему комнату, скаредничали, кухарку не держали, готовила сама хозяйка, и готовила плохо. Да как-то Алеше и не думалось о еде… За чаем Фома Иванович осведомился:
– А вы где же остановились? И когда от нас собираетесь? – и ответа Алешиного не одобрил, – Что же это, в ночь ехать? Две ночи подряд в поезде, куда годится! Черкните-ка адрес, перевезем сюда ваши вещи, да и билет ваш на завтра поменяем. У нас и ночуйте – дорогим гостем-с.
Фоме Ивановичу возражать было невозможно. Алеша мямлил что-то про неудобство, про неотложные дела, но уже, сам того не желая, писал на листке адрес гостиницы.
– Чепуха какая, дела! Дела подождут! – говорил Фома, – А вот мы с вами сегодня вечерком про дела-то и поговорим. Я ведь тоже интерес в вас имею, я ведь человек деловой, мне некогда попусту любопытство удовлетворять да благотворительностью заниматься. Так что, милости прошу, не стесняйтесь. А и вот еще что: после обеда-то, по-русски – соснуть часок? Да не моргайте, не моргайте, уже и постелено вам, Глаша проводит. Я сам-то непременно…
Алеша, коснувшись щекой подушки, провалился в блаженную бездну сна и проснулся, к стыду своему, только вечером. За окнами уже заметно темнело. Ему доложили, что Фома Иванович уехал по делам, но уже скоро вернется, и очень просил не гневаться и подождать. Вскоре он и в самом деле вернулся, такой же бодрый и довольный собой, как и днем. И уже только после ужина, пригласив Алешу в кабинет, заговорил о деле.
– Так чем же вы, Алексей Федорович, намерены теперь заняться?
– Я… я не знаю… Я думал… учиться, я ведь курса в гимназии не кончил… И потом… А теперь и не знаю, сил нет даже думать… Я, Фома Иванович, в монастырь хочу…
– В монастырь? Вона как! В монастырь! Спасаться… От чего же спасаться хотите, молодой человек?
Алеша молчал.
– Значит, вы будете в монастыре спасаться, а мы здесь, грешники, в миру погибать? Как же-с? А брат ваш Иван Федорович – кто его без содержания-то лечить станет?
– Я имущество распродам, деньги в банк вложу, Иван обеспечен будет…
– Распродадите? Ну, так ведь это уметь надо. Вишь, как вы Чермашню-то «распродали»! Другое-то, думаете, легче будет? Нет, в нашем деле легкого ничего нету. В нашем-то деле, кто на легкое надеялся, тот уже с сумой по миру пошел. Вам-то, может, как монаху, с сумой-то и лестно, да не всем оно интересно. А некоторым и просто нельзя. Невозможно! Дети, к примеру, малые, есть просят – много ли в суму наберешь?
Алеша не понимал, куда он клонит, но на всякий случай сказал:
– Долги все прощу, векселя аннулирую. Проценты брать противно совести, и…
– Так уж и все? И Терентьевой простите?
– Какой Терентьевой?
– У батюшки вашего брала, штабс-капитана Терентьева вдова, в Твери, на зачин дела. Сейчас процентики неплохие идут, батюшке вашему шли, теперь вам идут. Дело процветает, заведение всегда дело прибыльное…
– Какое заведение?
– Такое самое, скоромное, с девицами-с… – Фома Иваныч, усмехаясь, смотрел на Алешу, – А вы что думали, в долг взятые денежки на богадельни тратятся? Да многие ваши должники, у вас под десять процентов беря, соседу под двадцать ссужают. Разве малая доля только от нищеты на хлеб детям берет, да и то больше себе на водку…
Ох, тяжел был этот разговор Алеше. Но что ж теперь было делать, сам остался, сиди да слушай…
– Ну, не печальтесь, молодой человек! Я, собственно, только вот к чему. Прощать, оно конечно, дело христианское и в наше время редкостное, стало быть, тем более похвальное… И вот все эти десяти- да двадцатирублевые, ей-богу, на хлеб-то, простите – и вас бог простит. Да и не много потеряете… А иной долг, в тысячу али в две – простить, бывает, значит – человека погубить… Вот у меня, грешника, вексель лежит – хорошая сумма, под залог земельки, последнего семейного достояния-с. Прощу я его, должник-то его завтра проиграет. На карточный долг и брал… Вот и держу-с, покуда детки не подрастут… Ну, да, вам должны, вам и решать… Но ведь и вы должник. И большой должник, Алексей Федорович. Как с этим быть?
– Я?!
– Вы-с. Фабрика на вас. Сотня с лишком работников, сотня семей. Тоже продадите?
– Ну уж тут-то, Фома Иванович, посудите, что мне остается? Я ведь в ткацком деле еще меньше понимаю, чем во всем остальном, как же мне не продать-то?
