– Нет, – ответил сыщик.
– Располагаете ли вы неопровержимыми доказательствами того, что он жив или мертв?
– Нет.
Улыбка на лице Гуда становилась все шире, если такое вообще было возможно.
– Нет, – согласился он, – как и никто из нас! Благодарю вас за ваши показания.
Поднявшись, Рэтбоун пригласил в зал лорда Рэйвенсбрука. Зрители заметно оживились, что свидетельствовало об определенном интересе, однако их оживление длилось недолго. Обстоятельства стали складывать не в пользу обвинения, и Оливер хорошо это понимал.
Рэйвенсбрук поднялся на свидетельскую трибуну, сохраняя внешнее спокойствие. Однако поза его казалась излишне напряженной, и он упорно смотрел лишь прямо перед собой. С подобным горестным мужеством Майло вполне мог отправиться на расстрел. Энид опять находилась в зале, сидя рядом с Эстер, однако он, похоже, не замечал жены, не говоря уже о том, чтобы специально искать ее взглядом.
После того как лорда Рэйвенсбрука привели к присяге, Рэтбоун, приблизившись, начал допрос:
– Милорд, если я не ошибаюсь, вы знали обоих братьев с самого рождения?
– Нет, – поправил его свидетель, – с тех пор, как умерли их родители. Им тогда было чуть больше пяти лет.
– Прошу прощения. – Обвинитель решил задать вопрос по-другому. – Вы знали их обоих. Они являются вашими родственниками, да?
– Да. – Рэйвенсбрук с усилием сглотнул.
Стоявший довольно далеко Рэтбоун тем не менее заметил, как у него напряглось горло и с каким трудом давались ему ответы. Для человека с таким характером – гордого, исключительно скрытного, приученного управлять эмоциями и редко выражать их словами, даже в тех случаях, когда это следовало сделать, – подобное занятие наверняка казалось чем-то вроде пытки.
– Итак, когда они осиротели… – продолжал Оливер, сознавая, что вынужден спрашивать о таких вещах, несмотря на то что ему этого абсолютно не хотелось. Обстоятельства дела, которое сейчас разбиралось, уходили корнями в прошлое. Однако что, если никакого преступления вообще не существовало и он сейчас напрасно подвергает этого человека столь изощренным мукам в присутствии множества людей? – … Вы взяли их к себе в дом и заботились о них как о собственных детях, если я не ошибаюсь?
– Нет, не ошибаетесь, – ответил Рэйвенсбрук с мрачной суровостью, не отводя взгляда от лица Рэтбоуна, словно ему упорно не хотелось замечать остальных присутствующих и он старался убедить себя в том, что они с обвинителем беседуют только вдвоем, встретившись в каком-нибудь уединенном клубе. – Такой поступок представляется мне весьма естественным.
– С точки зрения великодушного человека, – согласился Оливер. – Значит, начиная с пятилетнего возраста Энгус и Кейлеб Стоунфилды жили в вашем доме и воспитывались как ваши сыновья?
– Да.
– Вы в то время были женаты, милорд?
– Я был вдовцом. Моя первая жена умерла совсем молодой. – Лицо Рэйвенсбрука казалось совершенно бесстрастным, и лишь слабая тень сожаления промелькнула на нем в какое-то мгновение, чтобы тут же исчезнуть. Он явно не собирался выставлять на всеобщее обозрение собственную уязвимость. – Спустя несколько лет я женился на моей теперешней супруге. К тому времени Энгус и Кейлеб уже повзрослели и стали жить самостоятельно. – Лорд по-прежнему не смотрел в сторону Энид, как будто опасаясь, что она догадается о его страданиях и заставит его открыться.
– Итак, вы оставались для них единственным близким человеком? – продолжал настойчиво интересоваться обвинитель.
Кейлеб отодвинул руку от стоявшего рядом конвойного, так что его кандалы зазвенели, ударившись об ограждавшие скамью подсудимых перила.
Судья подался немного вперед.
– Какова цель ваших вопросов, мистер Рэтбоун? – поинтересовался он. – Мне кажется, вы до сих пор спрашивали лишь об очевидных вещах.
– Да, ваша честь. Я собираюсь спросить лорда Рэйвенсбрука об отношениях между братьями в детстве, – объяснил Оливер. – Мне лишь захотелось выяснить, сколь глубокое представление о них он имеет.
– Вы уже установили это. Пожалуйста, продолжайте, – велел судья.
Поклонившись, Рэтбоун вновь обернулся к Рэйвенсбруку:
– Когда вы познакомились с ними, милорд, они любили друг друга?
Майло раздумывал совсем недолго. На лице у него появилось любопытное выражение замешательства и негодования, словно ответ на подобный вопрос вызывал у него отвращение.
– Да, они были весьма… близки. В то время я не замечал противоречий между ними.
– А когда вы их заметили?
В ответ Рэйвенсбрук промолчал. На лице его вновь появилось выражение страдания и неприязни, которое вряд ли могло кого-то удивить. Воспоминания о том, как Энгус и Кейлеб любили друг друга, слишком противоречили тому, с чем ему пришлось столкнуться сейчас. В этот момент сочувствие к нему, казалось, сделалось физически ощутимым.
– Милорд, – настаивал обвинитель, – когда вы впервые обратили внимание на противоречия между двумя братьями? Нам необходимо это знать, и, кроме вас, нам не к кому обратиться.
