– Поэтому нам следует начинать прямо сейчас, – решительно заявил Уильям, глянув при этом в сторону Эбенезера. – Я полагаю, вы потребуете проведения всеобъемлющего коронерского дознания по факту смерти вашего подзащитного с предоставлением времени, необходимого для сбора улик? – Потом он обернулся к Рэтбоуну: – А вы, как прокурор, заявите о своем участии в расследовании в качестве представителя королевской власти. – Наконец сыщик устремил взгляд на Эстер, заранее предположив, что она согласна ему помочь, и уже не спрашивая ее об этом. – Мы с тобой покопаемся в прошлом Энгуса. Нам придется действовать порознь, потому что для совместной работы просто не остается времени. Тебе уже известно о Женевьеве гораздо больше, чем мне. – На лице у него на мгновение появилось выражение какого-то грустного веселья, словно детектив насмехался над самим собой. – И ты, похоже, куда как лучше меня разбираешься в ее характере. Выясни у нее все, что сможешь, насчет Энгуса, в том числе где, когда и при каких обстоятельствах они познакомились, а также все, что ей известно о его отношениях с Кейлебом и Рэйвенсбруком. И на этот раз – правду. Ну, а я отправлюсь в сельское имение Рэйвенсбрука и посмотрю, что можно узнать. Там, судя по всему, братья жили в детстве.
– А как насчет Собачьего острова и Лаймхауса? – спросил Рэтбоун.
– Туда отправлюсь я, – тут же заявила медсестра, – после того, как увижусь с Женевьевой и, возможно, с Тайтусом Нивеном.
Гуд не смог скрыть невероятного удивления.
– Лаймхаус – это не для вас, мисс Лэттерли! – воскликнул он. – Вы не имеете ни малейшего представления о нем, иначе подобная мысль даже не пришла бы вам в голову. Такой благородной женщине, как вам, придется…
– Весь прошлый месяц я выхаживала там тифозных больных, мистер Гуд, – спокойно объяснила Эстер. – Кому, как не мне, заниматься расследованием в тех местах? Я полагаю, никто другой не знает тех, кто там сейчас живет, лучше меня. Я могу назвать вам не меньше двух сотен имен, сразу рассказав о семьях этих людей и их предках. И вдобавок могу сообщить, кто у них умер в последнее время. Даю слово, они ни с кем не станут говорить так же доверительно, как со мной!
Слова девушки ошеломили Эбенезера и произвели на него огромное впечатление.
– Понятно, – протянул он изумленно. – Мне, наверное, не следовало совать нос не в свое дело. Надеюсь, вы не сочли за дерзость это проявление беспокойства за вашу безопасность?
– Ни в коем случае, но вы, право, напрасно так беспокоились, – ответила медичка, великодушно улыбнувшись. – Теперь, когда Кейлеб мертв, никто не станет защищать его столь упорно, как раньше, или опасаться, что пострадает, рассказав о нем правду.
Рэтбоун поднялся со стула.
– По-моему, нам нужно хорошо выспаться, прежде чем приступать к делу, – заявил он. – Давайте снова встретимся здесь через три дня и обсудим то, что нам удастся узнать к тому времени.
– Договорились. – Гуд поднялся следом за ним. – Мисс Лэттерли, вы не возражаете, если я найду вам кеб и отвезу вас домой?
– Спасибо, – любезно согласилась Эстер. – Я буду вам весьма признательна. Сегодня у меня выдался на редкость тяжелый день.
На следующее утро Эбенезер Гуд проснулся очень рано. Его мысли целиком занимали необыкновенные события предыдущего дня, не позволявшие ему заснуть снова. Он сразу невзлюбил Кейлеба Стоуна, в глубине души почти не сомневаясь в том, что тот действительно убил собственного брата и выдвинутые против него обвинения носили абсолютно обоснованный характер. Однако этот человек в то же время показался адвокату проникнутым какой-то редкостной энергией, настоящим средоточием страстей, и это заставляло Гуда переживать его гибель с неожиданной для него самого горечью.
Он лежал в постели, натянув одеяло до самого подбородка, вновь и вновь обдумывая слова Рэтбоуна и Монка. Неужели та медсестра на самом деле понимала, о чем говорила? У него с трудом укладывалось в голове, чтобы Майло Рэйвенсбрук мог желать Кейлебу смерти или, хуже того, покончить с ним собственными руками.
Мысль об этом становилась еще более отвратительной, стоило адвокату вспомнить неповторимое лицо леди Рэйвенсбрук, проникнутое мужеством, силой чувства и воображения даже сейчас, после недавней изнурительной болезни. Какая-то неуловимая черта в ее облике вызвала у Эбенезера необыкновенный интерес к ней. Он убедился, что даже в те минуты, когда его разум занимали мысли о способах и средствах выяснения истины, доказать которую представлялось ему практически невозможным, перед его внутренним взглядом возникали черты ее лица. Он словно наяву видел ее красивый рот, и сейчас у него в ушах, казалось, даже звучал ее голос. Обращаясь к нему, леди Рэйвенсбрук едва ли произнесла более дюжины слов, однако в память юристу врезалась даже интонация, с которой она их говорила.
