Повез на автомобиле, непонятно, откуда взявшемся у него. Большом, высоченном, со специальным механизмом, чтоб поднимать и перевозить инвалидное кресло. С инвалидом, естественно.
Я даже думать не хочу, сколько стоит аренда такого автомобиля. И сколько стоит одна процедура в той самой клинике, куда он возит брата.
А еще понимаю, что все мои благие намерения вернуть деньги, все мысли на эту тему, просто смешны. Я никогда не наберу такой суммы. Ни за что на свете.
Даже если буду убиваться на работе с утра до ночи, да еще и репетиторство возьму.
И, наверно, стоит уже принять ситуацию такой, как она есть? И помощь Ивана принять? И старательно не думать о долге, стремительно, в геометрической прогрессии растущем с каждым днем все больше и больше?
А еще не замечать взглядов Ивана. Редких, но не до такой степени, чтоб считать их случайными. И слишком настойчивых, пристальных.
Не смотрят так остро из чистой случайности… Не изучают настолько внимательно лицо, тормозя на губах, скользя нечитаемым взглядом по шее и ниже…
Больше он ничего такого не делает.
Не пытается касаться, случайно или не случайно. Не говорит на отвлеченные темы, развлекая или забалтывая. Наши диалоги только по поводу распорядка дня Севы, процедур, новых бесед с врачами и прочего.
И вообще, Иван очень корректно себя ведет, хотя и довольно по-хозяйски, если честно. Но даже к этому можно привыкнуть и принять, тем более, что помощь Ивана неоценима.
Я за время праздников смогла успокоиться и даже чуть-чуть выдохнуть, позволив забрать солидную часть заботы о Севе его брату.
Кроме этого, Иван серьезно озаботился многими вещами, бытовыми, простыми, но сразу дающими ощущение мужчины в доме. Продукты, починенные розетки, не искрящая бытовая техника, наточенные ножи… Все, что как-то очень быстро, после беды, случившейся с Севой, пришло в упадок, и у меня не имелось ни моральных, ни материальных сил следить еще и за этим.
У Ивана с силами был полный порядок, похоже.
Так что что все происходящее шло мне в плюс…
Если бы не постоянное ощущение его взгляда на себе.
Конечно, это все можно не замечать, чем я и занимаюсь, собственно… Но есть чувство, что это — до поры, до времени. И прятать голову в песок в моей ситуации — очень плохой вариант. И надо бы сразу расставить точки над i. Прояснить ситуацию. Но как?
Напрямую спрашивать?
А что спрашивать?
Зачем так смотрит?
О чем думает, когда так смотрит?
Чего хочет?
А вдруг у меня в самом деле с головой беда? И ничего такого, особенного не происходит?
Может, я просто немного свихнулась на почве постоянного стресса?
— Арин Родионна, — басит с задней парты двоечник Пасечкин, — а если все сделал уже?
Прихожу в себя, рассеянно скольжу взглядом по лицам учеников, торможу на простецкой и в то же время хитрой физиономии Пасечкина.
Ага, сделал он, как же…
— Пасечкин, то, что ты списал вариант Кукушкиной, вообще не значит, что сделал, — вздыхаю я, подмечая, как соседка Пасечкина, хорошистка Кукушкина, густо краснеет и поджимает губку. Ну так и есть. Списал, мелкий шкодник.
— Да я не списывал!
Вот что у подростков всегда идеально получается, так это строить из себя оскорбленную невинность!
— Пасечкин, отсядь от Кукушкиной, — командую я, — и давай сюда свою работу. А ты, Кукушкина, тоже можешь сдавать, думаю, что ты все сделала уже.
Следующие пять минут проходят в занимательной игре под названием «Убеди списавшего, что он списал». В принципе, ничего нового, но надоедает, потому Пасечкин отправляется обратно с заслуженной двойкой, а Кукушкина получает оценку на балл ниже. Чтоб не потворствовала чужой глупости.
Телефон звенит уже в самом конце урока, практически одновременно с сигналом о завершении. Незнакомый номер, но я, чуть-чуть расслабившаяся за время относительно спокойных новогодних каникул, беру трубку.
И тут же жалею об этом.
— Леванская, ты про долг помнишь? — вместо приветствия, спрашивает уже знакомый глумливый голос.
— Прекратите, — строго говорю я, принудительно запуская тормознувшее от страха и неожиданности сердце, — я уже вам сказала, как только продам квартиру, выплачу долг. И вообще, я же проценты заплатила, что вам надо от меня?
— Так это только проценты, Леванская, — отвечает коллектор, — а тело долга прежнее, вообще не уменьшается. Только растет. И пеня капает. По пять штук в день, чтоб ты знала.
— Да вы… — я начинаю задыхаться от ужаса, пальцы трясутся, а на глазах выступают слезы.
К счастью, ученики уже выходят из кабинета, и я поспешно закрываюсь изнутри на ключ, пока не пришел следующий класс.
Внутри все застывает в ледяном ужасе, и я снова погружаюсь в то беспросветное стрессовое состояние, которое не отпускало в течение нескольких месяцев.
Надо же, а я ведь уже, практически, почувствовала себя нормальной!
