Природная робость Эмнильды и её душевная простота делали её непревзойдённой наложницей. Эмнильда не требовала от Изяслава дорогих подарков, не ревновала его к другим наложницам, не устраивала капризов, если они не виделись слишком долго, не возмущалась, когда её любовник требовал от неё ласк всю ночь напролёт. Эмнильда всегда была готова к соитию даже в самом неподходящем для этого месте. Сама того не сознавая, Эмнильда так сильно привязала Изяслава к своему телу, что князь совершенно охладел к законной супруге и позабыл всех своих случайных женщин.
Так, ласковая покорность женщины и её умение всегда поддерживать в любовнике страстный пыл ценятся людьми грубоватыми, стыдящимися слишком явно проявлять свою похотливость, превыше всего. Таким и был князь Изяслав. Сам не блиставший умом, Изяслав не ценил и ум Гертруды. Тем ближе была для Изяслава недалёкость Эмнильды, тем понятней был ему склад её ума, тем приятней откровенность её ласк, даримых только ему. Эти двое не нуждались даже в словах, какие обычно срываются вольно или невольно с уст любовников, они соединялись на ложе молча, как заговорщики.
В Вышгород Изяслав примчался ещё до рассвета.
Княжеский посадник в Вышгороде, привыкший к внезапным приездам своего господина, нисколько не удивился, увидев перед собой Изяслава глубокой ночью.
– Крепко спишь, Огнив! – с притворной суровостью сказал Изяслав, слезая с коня. – Гридни мои бухают в ворота, а в ответ ни гу-гу. Стража твоя перепилась, что ли?
– Так ведь свои-то все дома по лавкам спят, княже, в столь поздний час лишь чужие шастают, – шутливо ответил посадник, бывший с князем на короткой ноге.
– Поговори мне, козлиная борода! – усмехнулся Изяслав, передавая поводья конюху.
Бородка у посадника и впрямь торчала козликом.
Изяслав понизил голос:
– Как поживают княгиня и племяш мой?
Огнив почесал лохматую голову и ответил со вздохом:
– Худо дело, князь. Захворал Бориска, уже пять дней пластом лежит.
– Лекарь был? – спросил Изяслав.
– И лекарь был, и знахарь приходил, и толку никакого, – опять вздохнул Огнив. – Помирает отрок.
– Придержи язык, пустомеля! – рявкнул Изяслав. Он повернулся к своим дружинникам. – Коней в стойла! Самим почивать! Посадник укажет где. – Князь толкнул Огнива в бок. – Распоряжайся!
На ходу срывая с себя шапку, плащ, тяжёлый пояс, Изяслав по тёмным переходам и по скрипучим лестницам поспешил на ту половину терема, где жила Эмнильда с сыном. Изяслав застал Эмнильду в одной исподней рубашке, с распущенными по плечам волосами. Вся комната была уставлена зажжёнными свечами, из всех углов тянуло густым запахом ладана.
На приветствие князя Эмнильда ответила истеричными рыданиями. Обняв колени Изяслава, она умоляла его спасти её сына от неминучей смерти.
– Кто тебе наговорил, что неминучей? – рассердился Изяслав. – Оклемается Бориска, отрок он крепкий!
– Нет, князь мой милый, не оклемается сыночек мой, ибо наказанье наслал на меня Господь за грехи мои, – причитала Эмнильда. Она перешла на родной немецкий, потом опять заговорила по-русски. Но на обоих языках Эмнильда слёзно поминала Богородицу, гнев Божий и свою греховность.
Изяславу это надоело, и он рывком поставил Эмнильду на ноги.
– Ну, хватит слёзы лить! – промолвил он. – Слезами горю не поможешь. Лекаря надо хорошего сыскать, а не поклоны бить.
Эмнильда стояла перед князем с опухшим от слёз лицом, бессильно опустив руки и глядя в пол. Тонкая льняная рубаха сползла у неё с одного плеча, обнажив тонкую ключицу и белую округлую грудь с розовым соском. Один вид обнажённой женской груди подействовал на Изяслава зажигающе.
Князь припал губами к этой тёплой упругой женской плоти, прикасаться к которой или представлять её в мыслях было для него одинаково приятно. Однако Эмнильда резко и грубо оттолкнула от себя Изяслава.
– Найн!.. Найн!.. Прочь!.. – воскликнула она. – Через этот грех страдает тяжким недугом мой сын. Уйди, князь! Мне надо молиться.
Изяслав сначала оторопел от неожиданности, потом в нём стал закипать гнев. Он догадался, с чьих слов говорит с ним Эмнильда, прежде никогда не страдавшая излишней набожностью.
– Та-ак! – медленно и грозно произнёс Изяслав. – Сей ветерок мне ведом, знаю, откель он дует! Где отец Иларион? Где этот старый гриб?..
– Ой, княже мой, – испуганно залепетала Эмнильда, – отче Иларион ныне в тереме моём обретается, днюет и ночует на сенях. Там же он и молится во здравие Бореньки, но в последние два дня занедужил отче. Не ходил бы ты к нему, князь.
– А Илариоша-то отчего вдруг расхворался, тоже, что ли, в грехах по уши? – сердито проговорил Изяслав и так пронзительно посмотрел на Эмнильду, что та робко опустила глаза. – Теперь я ему подскажу, с какого места Псалтырь читать, чтоб полегчало!
