Святослав расхаживал по шатру в медвежьей шубе и вслух делился со Всеволодом своими мыслями:
– Стало быть, Изяслав ведёт киевские полки по реке Припяти, намереваясь соединиться в Слуцке с Ярополком. – Святослав усмехнулся. – К нам-то Изяслав не поспешает, у него забота о сыночке.
– А ты как думал, брат, – отозвался Всеволод. – Всё-таки Ярополк у Изяслава – любимый сын.
– Ну, об Ярополке-то тревожиться не следует, – сказал Святослав. – Он не робкого десятка и воин отменный, не гляди, что молод! Вот за братом его Святополком нужен глаз да глаз. Сидел бы уж Святополк в своём Смоленске, без него обошлись бы!
– Нет уж, брат! – резко произнёс Всеволод. – Всеслав потрошит Изяславовы владения, значит, война с ним перво-наперво дело Изяслава и его сыновей, а уж потом наше с тобой. Изяслав не взял на войну своего старшего сына Мстислава, оставил его в Новгороде, хотя именно из Новгорода сподручнее всего было бы вторгнуться в вотчину Всеслава.
– Так, может, плюнем на эту войну, брат, и воротимся домой, а? – насмешливо проговорил Святослав. – Пущай Изяслав и его сыны с полочанами управляются!
Сидящий на скамье Всеволод ничего не ответил Святославу. Он лишь плотнее закутался в шубу на рысьем меху и хмуро уставился на горку раскалённых углей, обозначивших посреди шатра круг из растаявшего снега и пожелтевшей прошлогодней травы. Не любил Всеволод воевать ни в летнюю пору, ни тем более зимой. Тем не менее, сознавая, что мир держится на острие меча, Всеволод терпеливо сносил походные неудобства, делавшие его порой раздражительным и сварливым.
Метель утихла так же внезапно, как и началась.
Сквозь туманную морозную пелену проглянуло бледное зимнее солнце.
Ожил, зашевелился военный стан, заметённый так, что многие палатки и шалаши превратились в снежные холмы.
От села Речица войско Святослава и Всеволода долго пробиралось лесами к устью реки Березины. Это уже были владения полоцкого князя. Далее полки князей Ярославичей двигались по льду реки, занесённой снегом.
Ночь в краю дремучих лесов наступает быстро.
Едва начинает смеркаться, воины спешат разбивать стан среди заснеженных елей и сосен, тащат сушняк, разжигают костры, ломают еловый лапник для подстилок. Потом, сидя у костров, ратники грызут сухари, хлебают похлёбку из почерневших котлов, слушая рассказы бывалых людей о проделках колдуна Всеслава.
– Вы думаете, не ведает князь Всеслав того, что наша рать за его погибелью идёт? – молвил некий Святославов дружинник, заросший бородищей до самых глаз. – Ан нет, други мои. Всеславу уже об этом ведомо, ибо у него повсюду имеются верные послухи с когтями и крыльями. Ворона ли, сорока ли, рысь ли, олень ли – всякая тварь лесная Всеславу служит и загодя его о врагах извещает. И метель на нас наслал Всеслав, и морозы лютые стоят от его же волхвованья. Не молится Всеслав христианскому Богу, но поклоняется дедовым языческим божествам.
– Я слышал, что князь Всеслав у себя в Полоцке построил белокаменный Софийский собор, не хуже Новгородской Софии, – заметил кто-то из ратников, обступивших бородача-дружинника. – Почто же тогда Всеслав величается язычником?
– Храм Святой Софии Всеслав выстроил, дабы поставить Полоцк вровень с Киевом и Новгородом, где такие храмы были возведены ещё при Ярославе Мудром, – ответил бородач. – Всеслав и свечи по праздникам в церкви ставит, ведь он младенцем был крещён в святой купели. Однако сатана те свечи мигом задувает. Горит свеча и вдруг – пых! – гаснет без ветра.
– Диво! – восхитился кто-то из воинов.
– Не диво, а сила нечистая, – пояснил бородатый гридень.
Где-то неподалёку в тёмном лесу ухнул филин.
– Слыхали? – Бородач поднял руку в рукавице. – Старик-лесовик знак подаёт. Не иначе, крадётся он следом за нашим воинством. Вот они, глаза и уши Всеслава!
Ратники, сбившись в кучу, принялись испуганно озираться по сторонам, кто-то осенял себя крестным знамением.
Невдалеке опять прокричал филин.
– Похоже, лесовик по кругу наш стан обходит, костры считает, – сказал бородач, понизив голос.
– Да это филин-птица голос подаёт, а вовсе не лесовик, – вмешался в разговор плечистый сотник, протолкавшийся к костру. Он толкнул в бок бородача. – Будя брехать-то!
Бородач взглянул на сотника и произнёс с усмешкой:
– Ты что же, полагаешь, что лесовики и лешие людскими голосами перекликаются иль визжат по-поросячьи? Ты сходи в лес-то, мил человек, погляди. Может, и впрямь филин кричал, тогда следов на снегу не отыщешь. Но ежели не филин в ельнике хоронится, а леший, то дай тебе Бог, человече, живым обратно воротиться.
Ратники глядели на сотника, присевшего у костра, по лицу которого было видно, что он совсем не рвётся пойти в густой мрак ночного леса.
Слышал эти разговоры и Олег. Подолгу не мог он уснуть после них, лёжа на еловых ветках под медвежьим тулупом.
