– Ой, не лги мне, Изяслав! Ой, не лги! – Гертруда погрозила мужу пальцем. – Сказывай, о чём со Святославом шептался? Гляди, обведёт он тебя вокруг пальца.
– И за всем-то углядит, и обо всём-то проведает, чаровница моя кареглазая! – прижимаясь к жене, ласково молвил Изяслав. – Ещё бы ты мысли чужие читать могла, вот было бы славно.
– Твои-то мысли, сокол мой, я и так все наперёд знаю, – с небрежной усмешкой обронила Гертруда.
Чувствуя, куда тянется рука Изяслава и, ощущая на своей щеке его возбуждённое дыхание, Гертруда попыталась отстраниться от супруга.
– Остынь, свет мой, – прошептала она. – Грешно совокупляться в канун Чистой субботы. Иль ты не христианин?
– В народе говорят: «Что днём грешно, то ночью потешно», – промолвил Изяслав, стаскивая с жены тонкую исподнюю рубашку. – Ложись-ка под меня, милая, как ты это умеешь, да раздвинь бёдра пошире. Истомился я по тебе за день, по наготе твоей!
– Все вы, русичи, грешники, – со вздохом произнесла Гертруда, уступая страстному напору Изяслава.
Княжеский постельничий Людек, притаившись под дверью спальни, затаив дыхание, прислушивался к неясным звукам, доносившимся изнутри. Сначала ему были слышны негромкие голоса князя и княгини, которые вскоре смолкли. Затем потянулась волнующая молодую кровь череда звуков, напоминающих блаженные стоны и вздохи. Между этими звуками то и дело возникали довольно долгие паузы из полнейшей тишины. Тогда Людеку начинало казаться, что князь и княгиня наконец заснули. Но спустя минуту или две острый слух постельничего снова улавливал смутное шевеление в опочивальне: не то скрип кровати, не то что-то ещё.
От долгого стояния в полусогнутом положении у Людека затекла спина, заныла шея, но он никак не мог оторвать ухо от двери, словно путник, измученный жаждой, припавший к роднику с чистой проточной водой.
Внезапно Людек яснее ясного расслышал протяжные стоны княгини, полные расслабленной неги, и сердце его учащённо заколотилось в груди. Его обожаемая госпожа сейчас отдаётся там, за дверью, своему мужу, которого она совсем не любит, более того, презирает его и за глаза называет «вонючим медведем». Это слышали все служанки княгини.
Людеку же Гертруда однажды сделала недвусмысленный намёк, оставшись с ним наедине. «Старайся понравиться мне, младень, и я по-женски отблагодарю тебя», – сказала Гертруда. При этом княгиня так посмотрела на Людека, что он мигом догадался, к чему клонит его госпожа. Людек, сын Пшебора, в свои неполные тридцать лет стоял выше многих своих собратьев-поляков, служивших киевскому князю.
По знакам внимания со стороны Гертруды Людек уже всерьёз полагал, что сердце великой княгини принадлежит ему. Не зря же Гертруда подарила ему золотую шейную гривну, которую Людек никогда не снимал с себя. Потому-то жгучая ревность одолевала Людека всякий раз, когда князь и княгиня ночевали вместе.
Удалившись в свою небольшую светлицу, Людек, не раздеваясь, упал на жёсткую постель. В ушах Людека продолжали звучать страстные стоны Гертруды, взбудоражившие его чувства и воображение.
Лекарь-персианин вылечил княжича Бориса. На радостях Изяслав решил было, что их прежние отношения с Эмнильдой возобновятся вновь. Изяслав полагал, что сумеет убедить Эмнильду не соблюдать всего срока воздержания, наложенного на неё отцом Иларионом. Уже прошёл год, начался второй со дня наложения епитимьи, а Эмнильда по-прежнему отвечала на все домогательства Изяслава резким отказом.
В облике и манерах Эмнильды произошли сильные перемены. Она стала одеваться в строгие тёмные одежды, голову покрывала тёмным убрусом, перестала носить украшения, отныне не пользовалась румянами и благовониями. Эмнильда молилась три раза в день, ежедневно ходила в церковь, где она не уставала благодарить Господа за спасение своего любимого сына.
От любых подарков Изяслава Эмнильда решительно отказывалась, а сладости хоть и принимала, но всё раздавала нищим. На уверения Изяслава, что Бориса от смерти спас лекарь, найденный им, но отнюдь не Бог, Эмнильда заявляла, мол, Господь руками лекаря спас её сына. Эмнильда твёрдо стояла на том, что даже по истечении срока наложенной на неё епитимьи она больше никогда не соединится на ложе с Изяславом.
«Это грех, княже… Страшный грех! – не уставала повторять Эмнильда. – Я жила в неведении и грешила, но теперь я прозрела. Всё в воле Божьей, и все мы есть рабы Господа нашего. Я желаю быть чистой пред людьми, пред сыном своим и пред Творцом нашим!»
Изяслав, слыша подобные речи из уст Эмнильды, взирал на неё, как на умалишённую, но чаще он ругался вполголоса и тут же уходил. Приезды Изяслава в Вышгород случались всё реже и реже.
