Исчерпав все доводы и уловки, Изяслав стал всерьёз задумываться над тем, как избавить Эмнильду от боязни Божьего гнева. Изяславу не верилось, несмотря на уверения ключницы Власты, что по истечении срока покаяния Эмнильда опять станет такой, как прежде, неутомимой в любовных утехах. У него перед глазами была усердная богомолка в облике той женщины, при мысли о которой в Изяславе пробуждались молодые силы. Великий князь стал даже подумывать, не обошлось ли тут без какого-нибудь колдовского снадобья или наговора.
Желая убедиться в своих подозрениях или, наоборот, избавиться от них, Изяслав завёл однажды разговор об этом с посадником Огнивом.
Огнив по своей натуре был человеком сметливым и не очень-то доверявшим знахарям. Он откровенно и простодушно посмеялся над опасениями Изяслава, с которым частенько общался запросто, как с давним другом.
– Бог с тобой, княже, какие наговоры! Да ещё от схимника Илариона! У него же день с Бога начинается и Богородицей заканчивается, измолился, испостился в нитку. Ну а что до Эмнильды, то с её-то умишком токмо в чудеса Господни и верить! Пришёл бы к ней волхв языческий вместо Илариона, она и в Перуна[111] поверила бы с его громами небесными. Тонущий ведь и за щепку хватается.
– Приходил к Эмнильде языческий знахарь Зашиба, но ушёл ни с чем, – сказал Изяслав. – А вот после прихода Илариона Эмнильду будто подменили, именно после него, треклятого! Как ты это объяснишь?
– Иларион запугал Эмнильду гневом Господним и адским пламенем, – понизил голос Огнив, – чего тут долго думать, княже. Говорит он складно, как по писаному, такой к кому угодно в душу залезет.
– Верно молвишь, – вздохнул Изяслав. – Так, что же делать?
– Ждать, княже.
– Ждать?! Сколь долго?
– Покуда Эмнильда не станет прежней. Придёт срок, захочется ей, лапушке, снова мужских объятий. Вот увидишь, княже.
– А коль не случится перемена в Эмнильде, что тогда?
– Не может такого быть, княже. Чай, сердце у неё не камень.
– Эмнильда сказала мне как-то, что никогда впредь не согрешит со мной, – признался посаднику Изяслав. – Зарубил бы мечом этого святошу Илариона! Почто ты пускал его в терем, Огнив? Почто не гнал взашей?
– Кабы я ведал, княже, что у него на уме, – испуганно залепетал посадник. – Иларион и прежде к нам захаживал. Ты же сам, княже, привечал его, книги ему давал. Я полагал, что Иларион твой преданный друг, потому и пускал его на порог.
– Я со двора, а беда во двор! – сокрушался Изяслав. – Одна утеха в жизни была, и той не стало. Соображай, Огнив, что с Эмнильдой делать. Не могу я без неё! Слышишь, не могу!
– Имеется у меня, княже, мыслишка одна, – сказал Огнив. – Думается мне, коль один чернец смог нагнать на Эмнильду страху перед Господом, так, может, другой чернец сумеет избавить её от этого страха. Ведь все чернецы на одной дуде играют, у них лишь погудки разные.
Изяслав какое-то время размышлял, потом махнул рукой, бросив посаднику:
– Будь по-твоему, Огнив. Найди священника, знахаря, колдуна – всё равно кого, лишь бы он блажь Иларионову из Эмнильды вытравил. Мне наложница нужна, а не монашка. Даю тебе три месяца сроку. Да мошной потряси, не скупись. Коль сделаешь всё, как надо, я тебя внакладе не оставлю.
Огнив низко поклонился князю, выражая этим свою благодарность за оказанное доверие.
После разговора с Огнивом уехал Изяслав из Вышгорода в большой печали, терзаясь мыслями о гневе Господнем и одновременно гоня их от себя, ибо душа его пылала ненавистью к схимнику Антонию и к прочей братии Печерской обители.
В позапрошлом году сманили черноризцы печерские своими проповедями двух Изяславовых дружинников – Ефрема Каженика и Варлаама. Невзирая на запрет Изяслава, схимники печерские постригли обоих гридней в монахи. Перед этим иеромонах Никон также убедил боярского сына Еремея Кретича принять постриг, причём тоже вопреки запрету великого князя.
За дерзкие речи свои Антоний и Никон долго скрывались где-то на чужбине от гнева Изяслава. Антоний всё же вернулся в Печерскую обитель и при посредничестве Илариона примирился с Изяславом. Однако Изяслав подозревал, что схимник Антоний лишь для виду замирился с ним, устав на старости лет скитаться по чужим землям, но в сердце своём он по-прежнему сохранил неприязнь к нему. А гордец Никон так и не вернулся на Русь, найдя себе пристанище в Тмутаракани.
Теперь ещё схимник Иларион, давний друг Антония, в Печерской обители обосновался.
«Ох, разорю я когда-нибудь это осиное гнездо! – сердито думал Изяслав. – Доведут меня эти отшельники своими кознями до праведного гнева! А братья мои, недоумки, за наставлениями к ним ездят. Нищие поучают богатых, как добро наживать. Смех, да и только!..»
