Разболевшийся зуб целую неделю изводил Давыда сильной болью, лишая его пищи и сна, доводя порой до слёз и приступов бешенства. Единственным человеком, старавшимся облегчить страдания Давыда, была Регелинда. Служанка приготовляла княжичу целебные травяные настои, делала ему различные примочки и постоянно твердила, что как только боль поутихнет, больной зуб надо непременно вырвать.
Слабохарактерный Давыд принимал все снадобья из рук Регелинды и был бы рад избавиться наконец от больного зуба, но один вид щипцов, коими лекарь Чурила однажды попытался залезть к нему в рот, бросал его в сильную дрожь. Лекарь, приглашаемый Регелиндой, несколько раз приходил в княжеский терем и уходил ни с чем, посмеиваясь в бороду, поскольку Давыд при виде него запирался в своей светёлке.
Вскоре о несчастье Давыда прознали и младшие княжеские дружинники, и челядь, поскольку Чурила иной раз засиживался до ужина в гостях у Регелинды, смеша служанок байками про «хвори знатных людей». Весь Чернигов знал Чурилу как знатока целебных трав и как отпетого скабрёзника. Вот уже много лет Чурила ходил по домам, врачуя людей от самых разных недугов.
Регелинда как-то спросила Чурилу, нельзя ли усыпить Давыда и уже у спящего вырвать этот злополучный зуб.
– Кабы у сонных людей можно было зубы дёргать, то никто при этом и боли не чувствовал бы, и мне мороки было бы меньше, – сказал на это Чурила. – Беда в том, красавица моя, что спящего человека не заставишь держать рот открытым.
– Я уж как-нибудь помогла бы тебе, Чурила, – сказала Регелинда. – Сама открыла бы рот спящему Давыду.
– Пробовано сие, – усмехнулся лекарь, – и усыпляли больных, и оглушали, да всё без толку. Всякий человек от сильной боли в чувство приходит, а без этого зуб щипцами не расшатать. Проще было бы убить больного, но опять же мёртвому-то зубы вовсе не нужны.
Регелинда в отчаянии всплеснула руками:
– Господи, что же делать? Всю душу Давыд мне вымотал своими охами да стонами!
– Самый верный способ заставить княжича вырвать зуб – это пробудить в нём мужественность, – промолвил Чурила. – Нужно озлобить Давыда против самого себя. Пусть воспрянет Давыд духом хотя бы ненадолго, мне и этого времени хватит, чтоб больной зуб вытащить.
– Да откель в Давыде мужественность? – поморщилась Регелинда. – Было бы чему в нём просыпаться!
Однако Чурила знал, что говорил.
– Иной трус, красавица, взбеленившись, на пятерых бросается. Иному и муки телесные не страшны, когда в нём мужественность взыграет. Уж поверь мне, врачевателю не токмо тел, но и душ человеческих.
– Пристыдить, что ль, Давыда? – пробормотала Регелинда. – Так я уже стыдила его, всё без толку.
– Слабовольные юнцы обычно на женщин падки, вот их слабое место, – хитро улыбнулся Чурила. – На это место и давить надлежит.
Регелинда взирала на Чурилу, не понимая, куда тот клонит.
– Имеется ли зазноба у княжича? – поинтересовался лекарь.
– Кажись, нету… Впрочем, не ведаю! – Регелинда пожала плечами.
Чурила мягко взял Регелинду за руку и усадил рядом с собой на скамью.
– Я ведь дело говорю, голуба моя. Излечится Давыд от страха, коль поманит его какая-нибудь красотка на сеновал. Боль по-настоящему страшна, когда ею с утра до ночи голова занята. А коль появятся в голове у Давыда мысли об обладании женщиной, то боль ему уже не столь страшна будет. На избавление от боли любой трус пойдёт тем охотнее, чем очевиднее для него станет возможность наслаждения.
– Кто же поманит Давыда на сеновал? – Регелинда задумчиво почесала пальцем тёмную бровь. – Я ведь и впрямь не ведаю про его сердечные дела.
– Да хоть бы ты, красавица, – сказал Чурила, оглядев Регелинду с головы до ног откровенным мужским взглядом.
– Я?! – Регелинда расхохоталась. – Спятил ты, что ли?
– Сложена ты ладно, червлёна устами, белолица, очи у тебя как яхонты, – продолжил Чурила. – Одно слово – писаная красавица! Ножки у тебя, похоже, тоже на загляденье. – Лекарь с невозмутимым видом задрал подол платья служанки и погладил своей шершавой ладонью её округлые колени. – Стоит Давыду узреть эдакую красоту, он сразу начнёт копытом бить, как молодой жеребчик. Не из теста же он слеплен!
Регелинда одёрнула на себе платье поспешным жестом, отступив от лекаря на шаг. На её щеках заполыхал яркий румянец.
– Мне ведь уже тридцать шесть годков, а Давыду всего двадцать, – смущённо проговорила служанка. – Ему бы кого помоложе подыскать.
Чурила отрицательно замотал головой.
– Ну, приведёшь ты к Давыду молодицу, а она по глупости своей отдастся ему в первую же ночь. Тогда всё прахом пойдёт! Задумка в том и состоит, чтоб Давыда истомить страстным желанием, дабы похоть пересилила в нём страх перед болью. Это произойдёт никак не за день-два. К тому же как ещё отнесётся Давыд к незнакомой девице? А к тебе Давыд привык, и ты знаешь все его повадки.
– Стало быть, я должна буду пообещать Давыду провести с ним ночь, коль он решится вырвать зуб. – Регелинда бросила на лекаря пристальный взгляд. – Так?
– Что говорить и как делать, я скажу тебе позднее, красавица, – промолвил Чурила. – Сначала скажи, согласна ты на это иль нет?
