Регелинда задумалась, закусив нижнюю губу.
Чурила терпеливо ждал, разглядывая свои запылённые онучи[112]. Лицо его, потемневшее на солнце, с выгоревшими бровями, излучало простоту и беззаботность, но то была лишь маска. В глубине тёмно-серых глаз лекаря таился огонёк проницательности, а его усмешка зачастую говорила о том, что уж ему-то ведомы все мысли людей.
– Я непременно буду должна лечь с Давыдом после того, как ты вырвешь ему зуб? – осторожно спросила Регелинда.
– Это как тебе захочется, красавица, – ответил Чурила и похлопал Регелинду по округлому бедру. При этом его усмешка и выражение глаз говорили: «Одно другому не помеха!»
– Я согласна, – вздохнула Регелинда.
В этот же день Регелинда ръяно принялась за дело, выполняя наставления Чурилы.
Незаметно подбросив в комнату Давыда дохлую мышь, Регелинда в послеобеденный час пришла к нему с горшочком, в котором был отвар мяты и шалфея. Давыд принялся полоскать во рту, слегка наклонив голову набок. Ночью зубная боль утихла, но днём опять дала о себе знать.
Доставая из-под кровати неглубокий деревянный ушат, Регелинда вдруг с громким визгом вскочила на стул, намеренно задрав повыше длинный подол своего льняного летника[113]. Перед этим Регелинда сняла с себя нижнюю рубашку, поэтому заголить ноги выше колен ей не составило затруднения. Испуганные возгласы Регелинды: «Мышь!.. Там мышь!..» – заставили Давыда заглянуть под кровать. Взяв дохлого грызуна за хвост, Давыд с омерзением на лице выбросил его в открытое окно. После чего, выплюнув в медную чашу целебный настой, Давыд сердито выругался.
Если первая часть уловки получилась у Регелинды немного наигранной, то дальнейшее выглядело вполне натурально. Увидев, как Давыд вытаращился на её голые ноги, Регелинда сильно смутилась. Соскочив со стула, она выбежала из светлицы, даже не оправив толком на себе одежду. Однако цель была поражена. Давыд стал чаще вызывать к себе Регелинду, порой по самым незначительным надобностям. Он перестал покрикивать на неё и всегда называл её по имени, забыв про обидные прозвища, такие как «Безрукая» и «Кособокая».
Регелинде неожиданно самой понравилось «укрощать» капризного княжича воздействием на него своих женских чар. Регелинда была в тех летах, когда женская красота, постепенно увядая, в то же время обретает новое очарование, а желание нравиться мужчинам вдруг пробуждается с новой силой.
Действуя по наставлениям Чурилы, Регелинда однажды намеренно нагнулась за ложкой, которую уронил со стола Давыд, но сделала это таким образом, чтобы её пышная грудь на краткий миг прижалась к спине Давыда, тоже наклонившегося за ложкой. После этого Регелинда с милой улыбкой сказала Давыду, что покуда он трапезничает, она тем временем приберётся в его светлице.
Регелинда успела лишь несколько раз пройтись веником по полу, как Давыд возник перед ней на пороге. Глаза его впились в Регелинду с откровенным вожделением. Заперев дверь на засов, Давыд повалил Регелинду на свою кровать. Регелинда вяло сопротивлялась, позволив Давыду запустить руки ей под платье. Впрочем, большего Регелинда Давыду не позволила, вырвавшись из его объятий.
Вечером того же дня, желая Давыду «покойной ночи», Регелинда поцеловала его в уста.
Утром, принеся целебный отвар из ромашки, Регелинда «откровенно» призналась Давыду, что она давно страдает по нему. Если бы не его зубная немочь, то она с радостью пришла бы к нему ночью.
Весь день Давыд не давал прохода Регелинде, всюду подстерегая её. Эти тисканья по углам и поцелуи украдкой внезапно пробудили и в Регелинде страстное желание отдаться Давыду. Опасаясь, что эта пытка у неё первой надломит волю, Регелинда, едва стемнело, чуть ли не силой привела Давыда в дом Чурилы.
Чурила заставил Давыда выпить две полные чаши хмельного мёда, потом лекарь привязал княжича к стулу. Велев Регелинде крепко держать Давыда за голову, Чурила вынул из кипящей воды свои страшные щипцы…
Давыд от страха завертел головой, задрыгал ногами.
Лекарь с каменным спокойствием отложил щипцы и спутал верёвкой ноги Давыду. Регелинда как могла успокаивала княжича.
– Закрой ему глаза ладонями, – повелел служанке Чурила.
Почувствовав приближение страшного мига, Давыд завопил так, словно его резали на куски. Лекарь сунул щипцы в рот княжичу, стиснув ими больной зуб.
– Потерпи, родимый, – приговаривал Чурила, налегая на зуб. – Кричи громче, так оно легче терпится.
Регелинда, оглушённая воплями Давыда, отпрянула в сторону и зажала уши ладонями.
Вдруг крик оборвался. Регелинда обернулась.
Давыд сидел на стуле весь опутанный верёвками, бессильно свесив голову на грудь, у него изо рта тонкой струйкой текла кровь.
– Что с ним? – испугалась Регелинда.
– Обморок, – спокойно отозвался Чурила, разглядывая выдернутый зуб.
Регелинда сняла с бесчувственного княжича путы, стёрла кровь у него с подбородка. Придя в себя, Давыд глядел на Чурилу и Регелинду осоловелыми глазами.
– На, положи на десну, чтоб не кровоточила, – сказал Чурила, протянув Давыду клочок льна с очень острым запахом.
