Регелинде пришлось самой всунуть снадобье в рот Давыду, голова которого отказывалась воспринимать что-либо.
– Доведёшь его до дому-то, а то, может, помочь? – обратился Чурила к Регелинде, кивнув на Давыда.
– Управлюсь как-нибудь, – уверенно ответила Регелинда.
Освещая путь своим поздним гостям масляным светильником, Чурила вышел вместе с ними на крыльцо. В углу двора залаяла собака. Возле ворот, пропустив вперёд Давыда, Чурила шепнул Регелинде, обняв её за талию:
– Зашла бы ко мне как-нибудь, красавица. Я ведь по женским немочам ба-альшой мастак!
– Загляну при случае, – так же тихо прошептала Регелинда.
Было ясно, что это не простая отговорка, ибо она изобразила на воротах условный стук.
Чурила понимающе кивнул и добавил:
– В оконце стучи, красавица.
Давыд, опьяневший от медовухи и радуясь избавлению от боли, вышагивал, поддерживаемый Регелиндой, оглашая тёплую августовскую ночь соромными песнями. Редкие прохожие с удивлением и любопытством взирали на пьяного Давыда. Люди победнее снимали шапку перед княжеским сыном, а те, что побогаче, презрительно усмехались.
Регелинда порядком измучилась, волоча на себе захмелевшего и не в меру весёлого Давыда. Стражи в воротах княжеского детинца, потешаясь над нею, отпускали остроты, мол, служанка уводила куда-то княжича трезвого, а обратно ведёт его в дым пьяного. И отчего это она так разрумянилась? И почему одежда на ней как будто помята?..
Разозлённая Регелинда из последних сил втащила Давыда на теремной двор, передав его в руки челядинцев, которые со смехом унесли горланящего княжича в его спальню.
Ночью Регелинде не спалось, её мучила жажда. Она вставала, пила воду и опять ложилась в постель. Сна не было. Распахнув оконные створы, Регелинда долго смотрела на звёздное небо. Дул тёплый ветерок.
Где-то за бревенчатой стеной детинца среди тёмных улиц и переулков лаяли собаки. Регелинде вдруг нестерпимо захотелось побежать к лекарю Чуриле. Однако, вспомнив про стражников у ворот, Регелинда подавила в себе это желание. Мысленно негодуя на саму себя, Регелинда прокралась по спящему терему к опочивальне Давыда. Проникнув внутрь, Регелинда неслышно приблизилась к постели княжича и присела с краю.
Давыд крепко спал, лёжа прямо в одежде поверх одеяла. Регелинда стащила с Давыда сапоги, швырнув их под кровать. После чего она удалилась в свою спальню.
На Медовый Спас (14 августа) в Чернигов вернулись бояре, отвозившие Вышеславу в Польшу, а ещё через день из Киева прибыл князь Святослав.
Регнвальд, как глава посольства, подробно рассказал Святославу, какой приём оказали поляки его дочери, как вёл себя князь Болеслав, что говорили польские вельможи на пиру, как прошла свадьба и как выглядела на ней Вышеслава.
– Брачная ночь Болеслава и Вышеславы прошла гладко, – добавил Регнвальд, являвшийся поверенным Святослава в этом щекотливом деле. – Тётка твоя, княже, Мария-Добронега сделала всё, чтобы Болеслав не обнаружил в невесте никакого изъяну. Под конец свадебного застолья виночерпии так упоили Болеслава, что окажись с ним на брачном ложе коза вместо невесты, он вряд ли распознал бы это.
– Стало быть, обошлось? – облегчённо вздохнул Святослав.
– Обошлось, княже, – кивнул Регнвальд.
– Хвала Вседержителю! – Святослав встал и троекратно перекрестился.
На радостях Святослав отправил Романа в Княжино Селище, напутствовав его такими словами:
– Скажешь Оде, сынок, чтоб возвращалась в Чернигов. Ещё скажешь, мол, соскучился по ней её супруг. Ну и от себя добавь что-нибудь, шутку иль прибаутку какую. Язык-то у тебя хорошо подвешен! Но без похабщины. Я ведь знаю, какой ты срамник!
– У Оды Олег гостит, а при нём шибко не пошутишь, – улыбнулся Роман. – Мигом можно подзатыльник заработать.
Давыд попросил было отца, чтоб он отпустил его вместе с Романом в Княжино Селище. Однако Святослав ответил отказом, добавив при этом:
– Тебе, сын мой, надлежит ответ держать, почто шатаешься пьяным по ночам в обнимку со служанкой да срамные песни горланишь!
Давыд понурился, прикусив язык.
Роман мчался на белогривом скакуне по пыльной дороге, вьющейся извилистой лентой среди полей, на которых вовсю шла жатва. Смерды в длинных белых рубахах косили звенящие на ветру пшеничные нивы, их жёны в разноцветных платках увязывали скошенную пшеницу в снопы. На обочине дороги тут и там стояли повозки с задранными оглоблями, неподалёку паслись стреноженные кони.
Роман чувствовал, как солнце пригревает ему спину, воздушные поцелуи ветра приятно ласкали ему лицо. Незаметно для себя Роман увлёкся воспоминаниями о младшей дочери дяди Всеволода, золотоволосой Марии. За полтора года, прошедшие после их последней встречи, Мария заметно подросла. Природа, эта добрая колдунья, соединила в облике Марии всё самое женственное и прекрасное. Скоро Мария должна приехать в Чернигов вместе со своей старшей сестрой Янкой. От одной мысли об этом Романа переполняла бурная радость.
