– Ты уж, брат, не обижай мою юную супругу, – молвил Всеволод, обняв Святослава за плечи. – Не гляди на неё грозным взглядом, не называй её язычницей. Сам митрополит Георгий окрестил мою суженую, а посему она теперь христианка.
– Митрополит окрестил тело язычницы, но проникла ли святая вода ей в душу – неведомо, – многозначительно произнёс Святослав.
– Во всём-то ты стараешься отыскать некий скрытый смысл, брат, – покачал головой Всеволод. – Неужели никак нельзя обойтись без этого?
– Святослав подначивает тебя, Всеволод, – вставила Ода, идущая чуть позади братьев-князей. – До скрытого смысла ему и дела нету.
Всеволод отвёл для Святослава и его супруги покои, выходившие окнами на восток. Всеволод знал, что Оде нравится смотреть по утрам на восходящее солнце. Сыновья Святослава – все четверо – были размещены в одной большой комнате, принадлежавшей когда-то Владимиру, сыну Всеволода, ныне княжившему в Ростове.
Княгиня Анна вышла к гостям перед обедом.
Сначала Анна приблизилась к Святославу, поклонилась ему и произнесла приветствие, от волнения коверкая русские слова. Ода с ободряющей улыбкой смотрела на красавицу Анну в длинном парчовом платье, с белым покрывалом на голове. Обмениваясь с Анной приветствиями, Ода по-приятельски поцеловала её в щеку. Сыновья Святослава были слегка смущены всей этой церемонностью и поклонами. Половчанке Анне было всего восемнадцать лет. Самый младший из Святославичей, Ярослав, был моложе её всего на четыре года.
Анна была стройна и невысока ростом, у неё были широкие бёдра и узкая талия. Её жёлтые, как солома, волосы были заплетены в две длинные косы. Большие, чуть раскосые глаза Анны, не то серые, не то светло-карие, светились умом и некой глубокой одухотворённостью. Длинные ресницы половчанки затеняли её взор своей густой чернотой; эти изогнутые ресницы так красиво трепетали, так томно прикрывали глаза, гася в них то любопытный огонёк, то вспыхивающее смущение. Не вполне владея русским, Анна за обедом больше молчала, за неё говорил Всеволод, далеко продвинувшийся в изучении половецкого языка.
Всеволод и его юная жена были поражены тем, насколько свободно изъясняется по-половецки Святослав.
На вопрос брата, где и когда он успел выучить половецкий язык, Святослав с ухмылкой ответил, покосившись на Оду:
– Сказал бы словечко, да волк недалечко.
Вечером, укладываясь спать на роскошной кровати, Святослав высказал Оде своё мнение о Всеволодовой жене:
– Глядя на служанок-половчанок, невольно подумаешь, что мой брат отхватил себе сокровище, а не жену. Вот кабы ещё она по-русски молвить могла…
Половецкие служанки княгини Анны и впрямь не блистали красотой: желтолицые и узкоглазые.
– Анна быстро освоит русскую речь, ум у неё цепкий, – сказала Ода.
Переодеваясь ко сну, Ода на мгновение осталась совершенно нагой. Пламя светильника озаряло её всю. Святослав заметил на белом округлом бедре супруги пониже левой ягодицы свежий синяк.
– Кто это тебя так приласкал? – спросил Святослав, внимательно глядя на жену. – Иль ушиблась где?
– Сыновья твои старшие – баловники… – спокойно ответила Ода, набросив на себя тонкую ночную сорочицу. – Руки у них так и тянутся ко мне.
– Кто посмел это сделать? – нахмурился Святослав. – Неужто Ромка?
– Нет, не он, – сказала Ода, расплетая косу.
– Олег, что ли? – допытывался Святослав.
– И не Олег, – ответила Ода.
– Давыд?
Ода молча кивнула.
– Ну, я ему покажу кузькину мать! – процедил сквозь зубы Святослав.
На другой день Давыд при встрече с Одой угрюмо взглянул на неё и, не поздоровавшись, прошёл мимо. «Ага! – догадалась Ода. – Похоже, Святослав, по своему обыкновению, надавал оплеух Давыду. Что ж, поделом ему!»
Поведение Давыда всё сильнее беспокоило Оду. Её злили и настораживали странные ухмылки и полунамёки Давыда, его попытки как бы шутя обнять её за талию. Давыд явно чего-то добивается, ему определённо стало что-то известно о тайной связи Оды с Олегом. Иначе Давыд не обмолвился бы однажды в присутствии Оды, что он презирает неверных жён. А совсем недавно Давыд, подавая Оде обронённый ею платок, тихо произнёс, глядя ей в очи: «Ну чем я хуже Олега, матушка? Будь же поласковее со мной!»
Ода терялась в догадках, кто мог увидеть её и Олега во время той памятной для них прогулки по мелководной речке, кто ухитрился подсмотреть за ними, когда они предавались упоительным ласкам на мягкой зелёной траве. Ни до, ни после этого у Оды с Олегом ничего не было. Самое большее, что Ода и Олег позволяли себе, это любящие взгляды и трепетные сцепления пальцев, когда их никто не мог видеть.
Множество гостей заполнило просторный зал, где происходило пиршество, знаменующее собой окончание Великого поста. На столах, поставленных на всю длину зала, возвышались туши целиком зажаренных кабанов, тушённые в репе гуси, серебряные братины[119] и ендовы[120], полные пива и хмельного мёда. На широких подносах горками лежали румяные куличи, пироги с рыбой и мясом. Из глиняных блюд с зернистой икрой торчали деревянные ложки, как бы говоря: «Угощайся, не стесняйся!»
