Эмнильда, придя в себя после случившегося, какое-то время боялась пошевелиться, одолеваемая стыдом и угрызениями совести. Душевные муки Эмнильды были так велики, что слёзы градом катились из её глаз, запоздалые слёзы раскаяния. Эмнильда поднялась с постели со всеми предосторожностями, чтобы не разбудить сына, и бесшумно удалилась в свою светлицу. Став на колени под иконой Богородицы, Эмнильда провела остаток ночи в слезах и покаянных молитвах.
Вместо того чтобы смириться и признать, что не одна только милость Господня может помочь ей справиться с вожделением, Эмнильда полагала, что слезами и молитвами она смоет свой грех. Эмнильда наперёд дала себе зарок быть всегда твёрдой и благоразумной, дабы вновь не поддаться на греховное искушение. Эмнильда старалась оправдать случившееся, приписывая это обстоятельствам, а не злому умыслу, от которого никто, кроме Бога, уберечь не может.
Всё чаще Эмнильда стала задумываться над тем, как сделать, чтобы с ней это больше не повторилось. Душа её словно раздвоилась, и обе половинки вступили в борьбу, изматывающую и непримиримую. Тело Эмнильды, истосковавшееся по мужским ласкам, будто пробудилось от спячки, в какую его загнали постами и молитвами, оно, словно залежавшийся музыкальный инструмент, вдруг ожило и издало радостный звук, едва струн его коснулись пальцы музыканта, пусть и неумелого. Разум Эмнильды, отягощённый всем прочитанным и выслушанным на проповедях, боролся с её волей, которая тихо нашёптывала ей о сладостном и запретном.
Изяслав, ненадолго приехавший в Вышгород, был встречен Эмнильдой, объятой какой-то странной приветливостью. Эмнильда ни на шаг не отходила от Изяслава, упрашивая его забрать Бориса в Киев и отдать на обучение в греческую школу.
– Борис уже достаточно подрос, пора бы его куда-нибудь пристроить, – молвила Эмнильда. – Я хочу, чтобы мой сын стал умным человеком. Отвези его в Киев, мой князь. Дабы мне не было мучительно расставаться с ним, пусть Борис уезжает сегодня же, не простившись со мной.
Изяслав пребывал в недоумении – до этого Эмнильда, наоборот, никуда не отпускала Бориса от себя. Изяслав не стал возражать и в тот же день отвёз сына Эмнильды в Киев.
Огнив и Онисим ничего не могли понять. С отъездом Бориса их замысел рушился в самом начале. Псаломщику пришлось вернуться в свою церковь, а посадник принялся ломать голову над тем, что творится с Эмнильдой. Она всё время пребывала в какой-то печали. Её часто видели плачущей или молящейся пуще прежнего.
Лазута тоже обратила внимание на странности в поведении своей госпожи. Полагая, что скорбь на лице Эмнильды вызвана отъездом сына, служанка старалась не напоминать ей о нём.
Ближе к весне у Эмнильды стали появляться странные прихоти: то ей хотелось чего-нибудь солёного, то острого, то кислого. Ключница Власта, многозначительно поводя бровями, нашёптывала Огниву, мол, не иначе, Эмнильда забеременела.
Огнив только отмахивался:
– Окстись, Власта! Княгиня сидит затворницей в тереме, от кого ей зачать дитя? Опять же Лазута постоянно при ней.
В начале апреля Эмнильда сказалась больной и уже совсем не выходила из своей светлицы, а если и переступала через её порог, то непременно закутанной в длинный плащ, твердя всем, что её знобит.
Зайдя однажды к спящей госпоже, Лазута окончательно убедилась в том, о чём шептались все вокруг, – Эмнильда была беременна. Страшная догадка мгновенно вспыхнула в голове служанки, и с этого момента она терзала девушку непрестанно. Лазуте стали понятны горькие слёзы Эмнильды, её скорбная задумчивость, долгие молитвы в одиночестве. Лазута вспомнила, что после ночи, проведённой у неё в спальне, Эмнильда несколько раз подряд не ходила на исповедь к своему духовнику. Да и ныне Эмнильда исповедуется крайне редко и очень неохотно, словно по принуждению.
В Лазареву субботу Эмнильда посетила Печерский монастырь. Там она встретилась с отцом Иларионом. Эмнильда призналась ему в совершённом ею страшном грехе, спросив у старца, что ей теперь делать. Иларион, желая хотя бы отчасти успокоить совесть Эмнильды, сказал ей, что Борис и зачатый им ребёнок никакого греха не совершили, ибо первый обладал телом матери по неведению; грешить же в материнском чреве покуда никому ещё не удавалось. Самой Эмнильде надлежит каяться до конца жизни, но так, чтобы ни Борис, ни его отпрыск, который вскоре появится на свет, никогда не узнали об этом.
Едва Эмнильда уехала в Печерскую обитель, как в Вышгороде опять объявился Изяслав. То, что Эмнильда отправилась к печерским монахам, сразу не понравилось Изяславу. И он не замедлил высказать своё недовольство посаднику:
– Так-то ты волю мою исполняешь, Огнив! Потакаешь Эмнильде в её сумасбродстве! Эдак Эмнильда и вовсе в монастырь переберётся. Что-то не замечаю я перемен в ней, обещанных тобою, хотя все сроки прошли.
Огнив с таинственным видом и с робостью в голосе заговорил:
