Братья Нобели полностью

6 апреля Альфред вместе с племянницей Анной прибыл в Канны, где у постели Людвига и состоялось подлинное примирение братьев после ссоры 1886 года. Об этом мы можем судить по письму Эдлы, которое она написала уже после похорон Людвига: «Хочу поблагодарить тебя за доброту ко мне лично, но еще более за то, что ты удовлетворил последнюю волю моего покойного супруга увидеть тебя и поговорить с тобой. Мне неизвестен предмет вашего разговора, однако я знаю, что недоразумение, вкравшееся в ваши отношения, лежало тяжким грузом на его чистой душе, и для него стало большим облегчением увидеть тебя и, возможно, загладить шероховатости».

Альфред на самом деле сказал умирающему те слова, которых тот ждал, однако так до конца не простил ни брата, ни его сына. Спустя год после кончины Людвига, отказываясь от предложения одного из директоров нефтяной компании принять более активное участие в ее управлении, Альфред с горечью напишет:

«Мой покойный брат имел обыкновение говорить, что он состоит в родстве лишь с теми, кто ему нравится. Не заходя так далеко, я хотел бы подчеркнуть, что родство без должного доверия – величина вымышленная и формальная.

Мое знакомство с покойным братом было довольно поверхностным. Я вынужден – вероятно, к стыду своему – признать, что он был мне более чужд, чем большинство тех, с кем я общался. Из данного признания вы можете заключить, что только лишь щедрость с моей стороны заставила меня приносить бесчисленные жертвы и ставить самого себя в затруднительное положение ради спасения его и его более чем шаткой компании. Белямин (другой директор нефтяной компании. – Ф. К., П. Л.) оценил мои убытки в 1,5 млн рублей, и, если все суммировать, он не сильно ошибся.

Если бы ответом мне на это была только неблагодарность, я счел бы это естественным и мог лишь радоваться постоянству законов природы; но то, что я за это получил, оказалось куда хуже, чем просто неблагодарность, были предприняты нападки на мои права, о которых я вряд ли решусь упомянуть из страха, что мне не поверят. Все это прощено и забыто, насколько возможно, ибо для памяти, в отличие от грифельной доски, не существует губки. Но впечатление осталось, и оно принуждает меня сократить до минимума какие бы то ни было дела с родственниками.

По причине такого убеждения мне было бы сложно, даже если бы время мне это позволило и моих скромных способностей хватило, помочь моим в высшей степени симпатичным и во всем вызывающим доверие племянникам. Всякого рода деловые отношения с родственниками представляются мне зерном, из которого произрастают лишь вечные неприятности…»

В тот день, когда произошла их последняя встреча, Людвигу к вечеру стало чуть лучше. Врачи заверили Альфреда, что надежда еще есть, так что в Париж он вернулся немного успокоенный. Но спустя несколько дней после возвращения, 12 апреля, пришла телеграмма от племянника Карла: «Папа заснул вечным сном тихо и спокойно в 2 часа ночи».

А на следующий день Альфред Нобель открыл свежий номер Le Figaro и был шокирован, увидев там заметку под заголовком: «Торговец смертью мертв». «Вчера в Каннах ушел из жизни человек, которого лишь с превеликим трудом можно назвать благодетелем человечества. Это господин Нобель, изобретатель динамита. Господин Нобель был шведом», – говорилось в заметке. Правда, на следующий же день в газете вышло опровержение: «Лишь по ошибке газеты объявили о смерти господина Нобеля, изобретателя динамита. На самом деле от тяжелой болезни только что скончался его брат. Изобретатель динамита, напротив, пребывает в добром здравии и имел вчера возможность в своем дворце на авеню Малахоф принимать многочисленных друзей, потрясенных мрачным известием о его персоне, распространившимся в то утро».

Но главное уже произошло: Альфред Нобель оказался в числе тех немногих людей, которым довелось прочесть собственный некролог. И некролог этот ему не понравился. Получалось, что он, тайно мечтавший остаться в памяти человечества великим поэтом или писателем, властелином дум и чувств своего поколения, ну или (когда стало понятно, что эта мечта вряд ли осуществится) тем, кто укротил «гремучего дьявола» и позволил прокладывать в самых труднодоступных местах дороги и туннели, опутав их сетью всю планету, войдет в историю как «торговец смертью». Подобная слава его категорически не устраивала, и с этим надо было что-то делать, но вот что?! Ответа на этот вопрос у него на тот момент не было.

На похороны Людвига он тогда так и не успел, перепутав их дату. Поняв это, он повернул с полдороги, телеграфировав племяннику Эммануилу просьбу положить на гроб Людвига «венок большого размера». Кстати, Роберт тоже не прибыл на похороны брата, объяснив это тем, что после получения известия о его смерти у него начался истерический припадок и врачи категорически запретили ему куда-либо ехать.