Между тем требования истцов росли. Вдова плотника Нюмана запросила компенсацию в 600 риксдалеров, отец мальчика – в 175, отец лаборантки – в 250, кузнец Андерссон за расходы по лечению и погребению жены, скончавшейся уже после начала суда, а также за материальный ущерб, причиненный его дому, – 563. К этому прибавились иски жильцов за выбитые стекла и поврежденную мебель, иск за те же выбитые стекла от расположенной неподалеку тюрьмы, и таким образом общая сума исков, согласно Ингрид Карлберг, составила 4638 риксдалеров – сумму для оказавшегося за гранью финансового краха Эммануила Нобеля в самом деле совершенно неподъемную.
На этом фоне особенно бросается в глаза благородство, проявленное отцом Герцмана, скромным часовщиком – он отказался от каких-либо претензий к Нобелю-старшему, заявив, что «моя глубочайшая скорбь такого свойства, что ничто земное не может ее возместить». Карл Эрик Герцман и Эмиль Нобель были, кстати, погребены в одной могиле, так как друзья во время взрыва явно находились рядом, и их останки перемешались.
Понимая, что родители и брат сейчас, как никогда, нуждаются в их поддержке, Людвиг и Роберт делали все возможное, чтобы им помочь, но эти возможности были, прямо скажем, ограниченны. Братьям все никак не удавалось основательно встать на ноги, а кроме того, у обоих были семьи, содержание которых требовало немалых расходов. Кроме того, было опасение, что даже если они найдут какую-то крупную сумму для помощи родителям, то она будет тут же конфискована для уплаты компенсации. Больше всего их тревожило состояние здоровья родителей: по письмам они поняли, что Андриетта совершенно сломлена гибелью сына и, похоже, не очень сознает, что происходит в суде. Но Эммануил, которого все случившееся потрясло не меньше и который вдобавок понимал, что решение суда может окончательно превратить его в нищего, держался изо всех сил и вел себя как настоящий боец. Кроме того, общественное мнение было явно против него: в адрес семьи Нобелей то и дело поступали письма с угрозами, а однажды на Эммануила напали и столкнули с лестницы.
В качестве свидетеля защиты он привлек своего старого друга, инженера Блюма, который, несмотря на болезнь и полученную в результате взрыва травму, дал показания в его пользу, заявив, что якобы «не раз слышал, как господин Нобель строго наказывал своему сыну Эмилю прекратить эксперименты» (что, скорее всего, было лжесвидетельством).
В свое оправдание Эммануил Нобель заявил, что, хотя он работал с нитроглицерином много лет, ему ничего неизвестно о его токсичности. Больше того – он не раз держал нитроглицерин во рту, и это не оказывало никакого влияния на его здоровье. Кроме того, он заявил, что с 1854 года хранил это вещество в бутылках, и при этом не было ни одного случая самовозгорания. Наконец, на одном из заседаний, в декабре 1864 года, Эммануил затребовал научное заключение Технологического института о степени опасности своей взрывчатой смеси, но у науки на тот момент не было достаточных сведений по этому вопросу.
Кстати, в качестве доказательства безопасности нитроглицерина Эммануил Нобель мог привести тот факт, что в августе 1863 года талантливый химик и активный сторонник применения этого вещества в военных и гражданских целях полковник русской армии В. Ф. Петрушевский изготовил около трех тонн нитроглицерина без всяких последствий, но этот факт, вероятнее всего, ему был просто неизвестен.
Все это огромное напряжение, жизнь на постоянных нервах не могли не сказаться на состоянии здоровья Эммануила Нобеля, которому было на тот момент уже 64 года – весьма солидный для той эпохи возраст. 6 января 1865 года Нобеля разбил инсульт, и он до конца жизни оказался органичен в возможности передвижения.
Впрочем, еще до этого, в период с ноября по начало января, в его жизни и жизни всей семьи Нобелей произошел ряд весьма важных событий…
Та же Ингрид Карлберг обращает внимание на то, что на протяжении всего процесса Эммануил Нобель ни разу ни в каком ракурсе не упомянул об Альфреде, самым активным образом участвовавшем в экспериментах с нитроглицерином и бывшем его главным потребителем. Отец явно не хотел втягивать Альфреда в этот процесс и делал все, чтобы в его адрес не только не прозвучало никаких обвинений, но и не было брошено даже тени на его имя.
