Но куда большее влияние, чем статья профессора химии, на общественное мнение оказала позиция сенатора от Мичигана Захарии Чендлера, который выдвинул законопроект (возможно, отстаивая интересы порохового магната Генри Дюпона) о запрете на транспортировку нитроглицерина и введении смертной казни за нарушение этого запрета, поскольку оно может привести к гибели множества людей.
Но тут Альфред Нобель неожиданно обрел нового союзника в лице… полковника Шаффнера. Выступая 11 мая в суде в качестве эксперта по делу Отто Бюрстенбиндера, тот заявил, что уже много лет работает с нитроглицерином и что Нобель совершенно прав, когда говорит, что это вещество куда менее опасно, чем порох, а все несчастные случаи объясняются неправильным обращением с ним. Услышав это, сидевший в зале Альфред воспрянул духом и попросил слова. В своем выступлении он использовал придуманную им на ходу (не зря в душе он считал себя прежде всего поэтом) блестящую метафору. Разница между порохом и нитроглицерином, сказал он, подобна разнице между дикой собакой и дрессированным слоном: первая опаснее, так как может кинуться на тебя в любую минуту, но второй куда страшнее, если его раздразнить.
В тот день изменилось и отношение Альфреда к полковнику Шаффнеру. Не в том смысле, что он поменял о нем мнение как о человеке – нет, он понимал, что имеет дело с совершенно аморальным типом. Но вместе с тем он пришел к выводу, что такого проходимца, обладающего вдобавок немалыми связями в Конгрессе, лучше иметь в качестве союзника, чем врага. Сразу после заседания суда 11 мая Нобель и Шаффнер начали переговоры и уже 16 мая пришли к соглашению, по которому полковник уступает Нобелю американский патент в обмен на то, что Альфред за один доллар продает ему право на использование своей смеси в военных целях. Вскоре после этого они вместе появились в Вашингтоне и провели экспериментальные взрывы, призванные успокоить военных и политиков.
Вскоре Бюрстенбиндер был выпущен из тюрьмы, а все обвинения с него были сняты, поскольку было доказано, что он не мог быть виновен в нарушении техники безопасности при транспортировке груза в Сан-Франциско.
Связи Шаффнера в Конгрессе, как и рассчитывал Нобель, принесли свои плоды: торговая комиссия, обсуждавшая опасность нитроглицерина, отказалась принять радикальное мнение Чендлера о том, что даже просто транспортировку нитроглицерина следует приравнять к умышленному убийству. Она приняла более здравый вариант закона, по которому нарушение правил транспортировки опасного вещества каралось тюремным заключением на срок до 10 лет – как за убийство по неосторожности. 28 июня Конгресс принял новый закон о нитроглицерине, в котором говорилось, что его транспортировка должна осуществляться только безопасным способом, придуманным тем же Шаффнером, – в железных канистрах, покрытых гипсом. Таким образом, любой производитель и перевозчик нитроглицерина в США должен был автоматически отчислять Шаффнеру полагающиеся ему деньги – и тот оказывался в огромном выигрыше, хотя на самом деле безопасность его метода транспортировки на практике доказана не была.
На дворе уже стояло лето, когда на восточное побережье США навалилась сильная жара – такая же, как в наше время, а то и похуже, хотя никто тогда не помышлял о глобальном потеплении. Поскольку никаких способов охлаждения тогда еще не знали, ежедневно от жары в Нью-Йорке и других городах побережья умирали сотни людей. Понятно, что Альфред, совершенно не привыкший к такому климату, чувствовал себя из рук вон плохо; его обычные недуги еще больше усугубились, и он мечтал о том, чтобы как можно быстрее убраться из Соединенных Штатов, которые его окончательно разочаровали.
Однако до отъезда надо было успеть сделать массу дел. Теперь, когда у него на руках был американский патент на взрывчатку с капсюлем-детонатором, он зарегистрировал в США «United States Blasting Oil Company» («Американскую компанию взрывчатого масла») и стал искать себе нового партнера вместо дискретировавшего себя Бюрстенбиндера, который вдобавок заключал сделки на поставку нитроглицерина за его спиной, что, собственно, и стало причиной взрыва в Сан-Франциско. Такого партнера он нашел в лице бизнесмена Исраэля Халля, с которым его отец вел дела еще в Петербурге. Халль быстро развернул процесс превращения компании в акционерное общество с уставным капиталом в один миллион долларов.
«Невероятно толковый человек и, что здесь неслыханно и почти сказочно, – кристально честен», – писал Альфред из Нью-Йорка Роберту о Халле. Многие исследователи видят в этой характеристике опровержение мнения о том, что Альфред Нобель по натуре был антисемитом. Увы, высказываний, которые подтверждают эту черту его личности, куда больше. Скорее тут идет речь об известном выражении, гласящем, что у каждого антисемита есть друг-еврей.
