Карлик пару секунд молча смотрел на меня, потом покачал головой, тяжело вздохнул и начал рассказ:
– Моя гордость уязвлена. Память моих предков поругана. Видите ли, притворство длилось так долго, что мы порой и сами уже начинали верить в то, что это мы возвели сей прекрасный город. И если бы только меня оставили в покое, если бы вы не заявились сюда, я бы на закате своих дней умер с этой верой и она согревала бы меня до самого конца. А потом… потом было бы уже не важно, кто был архитектором этого города, потому что я – последний представитель своей расы, после меня правда уже никого бы не волновала. Мои обязанности унаследуют лошадки, а когда придет время, они тоже найдут себе преемников. Ибо всегда должен быть кто-то, кто будет предупреждать об опасности и спасать жизни чужаков, которые прибывают на нашу планету.
Я посмотрел на Доббина:
– Не мог бы ты объяснить мне, что все это значит?
Но мерзкая кляча заартачилась:
– Я ничего не стану говорить вам, сэр. Вы несправедливы к нам. Мы спасли вам жизнь, переместив в другой мир. А вы после этого обижаете нас недоверием, заявляете, что мы якобы и не собирались возвращать вас оттуда. Вы разгневались, увидев, как ваш благодетель всего лишь удовлетворяет свое любопытство, разглядывая вещи. А потом и вовсе раскомандовались: дали ему на размышление пять секунд, принялись размахивать оружием. Как можно быть таким неблагодарным и…
Тут уж я не выдержал:
– А ну-ка заткнись! Я не намерен выслушивать нотации от какого-то отстойного робота!
– Мы не роботы, – строго, как учитель ученика, поправил меня Доббин. – Я уже говорил вам и повторю еще раз: мы настоящие кони.
Ну вот, снова-здорово: эта странная упертость и неуместная гордость. Не будь я так зол на эту теплую компанию, я бы, ей-богу, рассмеялся. Но в тот момент мне надо было выжать из них как можно больше информации.
Я наклонился, схватил гнома за край просторной мантии и поднял его в воздух. Коротышка задергался и начал судорожно перебирать тощими ножками, как будто пытался убежать.
– С меня хватит! – гаркнул я ему в лицо. – Никак в толк не возьму, о чем ты лепечешь, да и плевать мне на ваши секреты. Но ты дашь нам все, что нужно. А вздумаешь хитрить – шею сверну.
– Берегитесь! – вдруг крикнула Сара.
Резко обернувшись, я увидел, что лошадки перешли в наступление. Они надвигались на нас на задних полозьях, угрожающе выставив передние.
Я отшвырнул гнома в сторону, даже не посмотрев, куда он приземлился, и навел на лошадок винтовку. Однако тут же с ужасом вспомнил, что лазерный луч моего оружия не оставил на посадочном поле ни единой царапинки. Если лошадки были сделаны из того же материала, что и покрытие поля, а выглядели они именно так, то палить в них абсолютно бесполезно – с тем же успехом можно просто кидаться камнями.
Но только я поднял винтовку, вперед проворно выбежал Ух и вдруг весь… засверкал. Не самое удачное определение, но другое слово на ум просто не приходит. Так вот, Ух, цокая по полу маленькими ножками, выскочил вперед, остановился, задрожал мелкой дрожью, и его тело вдруг заволокло голубой дымкой, как забарахливший электротрансформатор. Воздух завибрировал, и все предметы вокруг исполнили что-то вроде трехсекундной джиги, а потом все вновь стало как прежде. За исключением лошадок: они кучей громоздились в дальнем углу склада, беспомощно размахивая своими полозьями. Я не видел, как они туда переместились. Похоже, они вообще не перемещались в пространстве: просто только что агрессивно надвигались на нас, а уже в следующую секунду оказались вверх ногами в противоположном конце помещения.
– С ними все будет хорошо, – словно оправдываясь, сказал Ух. – Лошадки не пострадали, просто испытывают некоторую стесненность в движениях, но вскоре снова смогут приносить пользу. Прошу простить за внезапность, однако действовать надо было быстро.
Гном с трудом выбрался из груды бочек, ящиков и корзин; одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: желание сопротивляться у него начисто испарилось. Как, впрочем, и у лошадок.
Этот город был словно тиски. Его стены сжимали со всех сторон и поднимались ввысь, а там, где они заканчивались (хотя у человека, который стоял у их основания, возникало ощущение, что они тянутся вверх до бесконечности), виднелась только голубая полоска неба, но она была так далеко, что поблекла и стала почти такой же белой, как все здесь. Узкая улица не была прямой: она изгибалась во все стороны и петляла туда-сюда, словно ручеек, убегающий вдаль между огромными валунами (то есть зданиями). Все строения тут практически не отличались друг от друга. Если у этого города и был архитектор, то, проектируя дома, он использовал лишь два приема: прямые линии и монументальность.
Все вокруг было белым, даже мостовая; ее, кстати, сделали не из брусчатки: повсюду один сплошной камень, который словно бы служил продолжением зданий, и казалось, что эта улица, как и сам город, никогда не закончится.
Сара шла рядом со мной.
– Капитан, – сказала она, – я не уверена в том, что одобряю ваши методы руководства.
