Браво-брависсимо полностью

ТЁМА. Фу! Капа!

КАПА. Тёма, давай сам. Сам!

Брезгливо морщась, Тёма накладывает на рану красноармейца свежий бинт…

Университет. Медицинский факультет. Студенты в белых халатах. Войно – на кафедре.

ВОЙНО. Прежде всего, вы должны знать, что хирургия, как и вся медицина, должна быть человеческой. Но – еще более человеческой. Не просто так я говорю вам о хирургической душе. Вы должны быть с каждым пациентом в личных отношениях. Должны знать его в лицо, знать его имя и фамилию, держать в голове все подробности его операции и послеоперационного периода. Он должен чувствовать ваше сопереживание. Только в этом случае вы по-настоящему поможете страдающему человеку. Нельзя, молодые люди, лечить тело и не врачевать при этом душу. Такое врачевание непрофессионально по своей сути. А теперь я продемонстрирую вам классический распил пятки при остеомиелите…

В аудиторию ввозят каталку с больным. Войно моет руки, на него надевают чистый халат, и он делает показательную операцию.

Отдельная палата, где лежит Карпов.

КАРПОВ. Профессор, я как-то странно быстро пришел в себя после наркоза.

ВОЙНО. Я только для краткости говорил про наркоз. На самом деле я оперировал вас под регионарной анестезией.

КАРПОВ. Ваше изобретение?

ВОЙНО. Отчасти, да. Регионарная анестезия во многих отношениях предпочтительней наркоза. Наркоз – это отключение света во всем городе, тогда как нужно отключить один дом. А здесь один укол новокаина в седалищный нерв – и вся нога теряет чувствительность. Одна инъекция в срединный нерв – и можно оперировать на кисти руки. Нужно только точно попасть иглой шприца в нервные стволы.

КАРПОВ. Как жаль, что идейно вы не с нами.

ВОЙНО. Вашу революцию я поначалу принял. Сколько было правильных лозунгов. Но потом вы убили царя с его детьми… Это убийство – раковая клетка. Она будет незаметно разрастаться… Вы даже не будете чувствовать.

КАРПОВ. Гнусный варвар. Нет, это я не о вас. Помните, так назвал царя художник Репин. Поделом ему, хозяину земли русской. А вот детей, согласен, жаль.

ВОЙНО. Да как же вы не понимаете? Вы нарушили самую главную заповедь всех религий – не убий. И с этим я никогда не смирюсь. Как и с глумлением над церковью. Вы вознамерились создать свою нравственность, но это же самообман. (с сарказмом) Этих слов достаточно, чтобы меня расстрелять?

КАРПОВ. А ваш бог разве не убивал детей? А ваш бог разве не злопамятен? Ну и нравственность… Почти все наши заповеди взяты у вас, христиан. Будет вам, Валентин Феликсович. Не такие уж мы вурдалаки. По крайней мере, не все из нас.

ВОЙНО. Вы лично, может быть, и не вурдалак. Но сколько невинных осуждено и лишено жизни…во имя вашего рая на земле. А ведь не будет вашего рая. Сами устанете от вашего террора, вашего обмана и самообмана, и не будете знать, как жить дальше, к чему вести народ.

КАРПОВ. Зря вы так переживаете за православие. Авторитет вашего духовенства начал катастрофически падать еще в середине 80-х девятнадцатого века, а к двадцатому веку вы уже пали ниже некуда. Ну, что я вам буду разжевывать? А сказка Пушкина о попе разве ни о чем вам не говорит? По-моему, у нас разногласии только в терминологии. Вы говорите – бог, мы говорим – природа.

ВОЙНО. Молодой человек, что у вас с головой? Перед тем, как начать операцию, я молился за вас. И вы выжили, хотя у вас была безнадежная гангрена. Думаете, это вам природа помогла? Природа отозвалась на мои молитвы. Я духом своим предстоял на небе у престола божия во время молитвы, а вы мне про природу.

Стук в дверь. На пороге Петерс.

ВОЙНО. Людям сегодня особенно нужны утешения и молитвы, а вы что делаете? Вы утешаете обещаниями вашего рая. Но вашего рая не будет никогда. Даже через сто лет.

ПЕТЕРС (Карпову). Видишь, как разрешать ему иконку. На глазах борзеет.

Войно выходит. В дверях он сталкивается с Белецкой. Войно идет дальше, а Белецкая, услышав, что в палате посетитель, прислушивается к разговору.

КАРПОВ. Спасибо, Яков. Вовремя вы меня сюда доставили. Знаешь, а ведь я уже мысленно похоронил себя. Даже если бы отняли ноги… Жизнь без ног – разве жизнь? Я бы застрелился. И вот – Войно воскресил меня. Оставил бы ты его в покое. Не ради меня. Он нам еще пригодится. Нам будут нужны тысячи хирургов. Если даже он передаст свой опыт сотне студентов, а те – еще тысяче…