Браво-брависсимо полностью

ПАУКЕР. Нет уже этих ребят, Надежда Сергеевна. Это все тюремные повара. Кишечная инфекция…

Надежда теряет сознание и падает. Паукер зовет своих людей. Крепкие чекисты, готовые унести Надежду. Но входит Сталин. Движением руки выгоняет всех. Склоняется над женой. Шлепает ей ладонью по щекам. Надежда приходит в себя.

СТАЛИН. А ведь ты мне так и не сказала, на кой черт в церковь ходишь.

НАДЕЖДА. А ты меня не спрашивал.

СТАЛИН. Ну вот, спрашиваю.

НАДЕЖДА. Как же богу не помолиться, когда на смерть идешь?

СТАЛИН. Ты о какой смерти разглагольствуешь?

НАДЕЖДА. Каждый аборт – это хождение на смерть.

СТАЛИН. Ну и рожала бы. Разве я против? Я только за.

НАДЕЖДА. Нет! Не дай бог! Плодить уродов…

СТАЛИН. Эй, ты кого считаешь уродами? Васо? Светку?

НАДЕЖДА. Я тебе не «эй». И запомни. Не надо меня кремировать. Не надо замуровывать мой прах в кремлевскую стену. Похорони меня по-человечески. И мой тебе, тоже человеческий, совет. Если хочешь, чтобы прошла твоя медвежья болезнь, прекрати мучить народ. Тогда и пройдет твой животный страх за свою жизнь.

СТАЛИН (сплевывая, направляется к двери). Пропади ты пропадом, дура!

Киров и Молотов что-то обсуждают. Видно, что оба много выпили. Входит Сталин. Наливает себе полный бокал, выпивает. Киров и Молотов многозначительно переглядываются.

ПАУКЕР. Привезли Важанова, товарищ Сталин.

Паукер открывает дверь. Чекисты вводят Важанова.

СТАЛИН. Заходите, Борис. Извините, что не называю вас товарищем.

КИРОВ. Что предпочитаешь, Борис? Вино? Водку?

СТАЛИН. Борис не пьет. Он будет только закусывать. Можете начать с морошки, Борис.

Важанов набирает полную ложку морошки и отправляет себе в рот. Сталин напряженно наблюдает. И отправляет в рот свою ложку морошки.

СТАЛИН (Важанову). Я вот думаю, как с вами поступить. Ведь вы носитель чувствительной информации. Если вас не устраивает должность первого помощника генсека, давайте сделаем вас секретарем цэка.

ВАЖАНОВ. Я хочу заниматься только наукой и техникой, товарищ Сталин.

СТАЛИН (как бы благодушно). Какой вы, однако, тяжелый человек. Не пьете, работа наша вам не нравится. Мы делаем поистине великое историческое дело – строим первое в мире народное государство рабочих и крестьян. Считаем великой честью для себя заниматься этим. А вы как бы брезгуете. Наука, техника – это все отговорка. На самом деле вам просто что-то очень не нравится в нашей работе. Давайте уж выкладывайте. Вдруг мы чего-то не видим, чего-то не понимаем. Помогите нам. И тогда я прямо здесь подпишу вам заявление.

ВАЖАНОВ. Я слышал, в юности вы переписали от руки весь «Капитал».

СТАЛИН. Я еще живой, а сколько уже придумано. Враки это, Важанов. Я сделал всего лишь краткий конспект. Но давайте предположим, что переписал. Что из этого следует? Вы-то сами читали «Капитал»?

ВАЖАНОВ. Прочел, с усилием.

СТАЛИН. Ну и что? И что?

ВАЖАНОВ. По Марксу, только рабочие создают ценности и товары, и двигают вперед экономику. Маркс почему-то ничего не пишет об ученых, изобретателях, инженерах, организаторах производств, которые работают не руками, а головой. А ведь развитие экономики и улучшение благосостояния людей зависят в первую очередь от мозгов этих интеллигентных людей, это они – соль и совесть нации. Значение рабочих вторично и второстепенно. А как назвал эту соль нации товарищ Ленин? Говно. Идею социализма дала миру интеллигенция, а ее называют говном. Разве это правильно?

НАДЕЖДА (слушает в кабинете Сталина). Боже, зачем? Ну, как так можно?!

Далее зритель видит Надежду, слушающую разговор Сталина с гостями.

ВАЖАНОВ. Я хорошо помню первый день моей работы у вас в Кремле. Это было 23 августа 1923 года. Обсуждался вопрос о революции в Германии. Решили мобилизовать всех коммунистов немецкого происхождения и говорящих по-немецки и поставить над ними зама Дзержинского Уншлихта. Выделили огромные средства. Через наши представительства в Германии пошли партии оружия. Переворот в Берлине назначили на 9 ноября 1923 года. Красные отряды Уншлихта должны были занять телеграф, вокзалы… Как нам была нужна культура труда немцев, качество их изделий, их военный дух и выучка тоже бы не помешали. Наконец, их кредиты… Но! Немцы не пошли за своим гениальным Марксом и за нашим Уншлихтом. И тогда мне стало ясно – никто не пойдет в Европе нашим путем. Никто и уже никогда.