Бренная любовь полностью

Я поерзал в постели и сбросил одеяло, пытаясь устроиться поудобнее. Наконец положил голову на подушку, надеясь, что усталость быстро возьмет свое.

– Черт!

Под подушкой лежало что-то твердое. Я сунул туда руку и нащупал книжку. Хотел было, не глядя, скинуть ее на пол, но потрясенно замер. Включил свет.

– Какого хрена?..

Я сел и уставился на альбом; сердце бешено колотилось в груди. Столько лет минуло, а мой палец привычно, как в юности, скользнул под потрепанную обложку. Альбом раскрылся на том месте, где я когда-то остановился. Клубок из лоз и ветвей терновника, раскосые глаза с зелеными зрачками, а внизу – аккуратно выведенные слова:

Он закричал, что она не сможет скрываться от него вечно. Он никогда, никогда не перестанет ее искать, даже через тысячу лет! Ибо он – ее повелитель, а она – его Королева. Она – целый мир, и этот мир обретается внутри нее. Вернораксия не изменится, сколько бы ни длилась их разлука. Покуда она не вернется, равновесие будет нарушено и

Я ухватился за прикроватную тумбочку, надеясь опереться на что-то прочное, и ощутил, как затрещала под моими пальцами древесина…

– Господи, – бормотал я, – господи боже…

Это был мой альбом, тот самый, в котором я рисовал, когда брат отправил меня в клинику Маклина. «Неллюзия: ее история», том седьмой. Я ошалело глядел на обложку, на витой вензель дедушкиных инициалов и мои собственные инициалы, выведенные размашистой юной рукой. Кляксы, оставленные Рэдборном, я превратил в соцветия плюща и крушины, птичьи и женские лики, фасетчатые глаза стрекоз, цветы с мужскими ртами и половыми органами вместо сердцевины.

Я уронил альбом на кровать, заранее зная, на какой странице он откроется: там был изображен король Герла, взбешенный побегом Вернораксии во тьму, а у его ног – огромный волкопес, изготовившийся к прыжку со скалистого мыса. Разум моментально унес меня в прошлое, в ту пору, когда я, четырнадцатилетний, сидел на вершине Головы Рыцаря и набрасывал в альбоме отвесный утес, а Ред собирал моллюсков внизу, на пляже. Теперь, читая эти строки, я ощутил, как от страниц поднимается прохладный запах моря и мокрого, засыпанного водорослями песка, и доносится с пляжа трескотня ржанок.

Вот мое проклятье: да будут твои ласки сводить с ума всякого, кроме меня. Ты будешь опустошать их, доводить до исступления, а они будут мечтать о смерти. Здесь я оставляю на страже своего пса, и не сойдет он с места, покуда ты не вернешься, даже если тебя не будет сотню лет. Ибо, хоть ты и сбежала, я навеки связан с тобою и Вернораксией. О да, О, Вернораксия, О, Любовь моя.

Слова на страницы заколыхались и поплыли. Я зажмурился, дрожа от ярости, боли и головокружительного чувства волшебного избавления: каким-то чудом мне удалось отменить нечто непоправимое, ужасное и окончательное, как сама смерть. Из соседнего кафе доносилась музыка; вдалеке гудела поливальная машина, и что-то желтое вспыхивало и гасло за шторами. Я встал и шатко вышел в гостиную, прижимая к груди альбом. Я начал с дальней стены: методично, одну за другой, снимал с полок книги и жадно ощупывал их руками.

– Где остальные?! – Я схватил какой-то словарь и разорвал надвое, решив, что внутри могут быть спрятаны мои рисунки. – Сукин сын, что ты с ними сделал?! Где она?!!

Я швырял книги на пол, пинал их и топтал, пока гостиная не побелела от страниц. Когда полки опустели, я замер как вкопанный и рухнул на колени среди уничтоженных книг. Те, что случайно уцелели, я рвал на части: корешки лопались в моих руках, обложки разлетались картонно-бумажными брызгами.

– Где она?! – бесновался я; подхватив с пола свой альбом для эскизов, я нежно покачал его на руках. – Что ты с ней сделал?!

Зазвонил телефон. Я встал, сорвал со стены аппарат и швырнул его в коридор. Затем ввалился в кухню; обрывки бумаги липли к голой груди, из рваной раны на руке сочилась кровь.

– Нет, – хрипло шептал я. – Сраный Саймон. Сволочь, где они? Что ты с ней сделал?!