Однако обе они были лишь бледными тенями в сравнении с эйдолоном, который Рэдборн, подобно крепко стиснутой в ладони монете, удерживал в своей памяти. Изгиб ее щеки, ее осенние волосы, которыми играл ветер (не было никакого ветра), ее губы на его щеке (то была ладонь, не губы), холмики ее грудей в том месте, где чуть разошелся вырез платья (вырез не расходился, нет): все это было куда более настоящим и зримым, чем любой предмет в его комнате, чем даже сама женщина, мерявшая сейчас шагами палату наверху.
Наверху.
Тут он услышал ее шаги: она ходила туда-сюда, туда-сюда, словно искала путь в лабиринте. Рэдборн поднял глаза. В потолке над его головой сиял витой тоннель – точно такой, как на картине Якоба Кэнделла.
Он раскинулся на тонком матрасе, закрыл глаза и сосредоточился на звуке шагов. Туда-сюда, туда-сюда. Тем чаще становились ее шаги, чем чаще его сердцебиение и дыхание. По полу скользили ее юбки: не шелк и не лен, а подводные травы, за которыми проглядывал подобно обнаженной плоти белый морской песок. Казалось, стоит поднять руку – и можно дотронуться до нее, ощутить в ладони теплый изгиб, мягче кэнделловых собольих кистей, мягче всего на свете. Пахло ветивером, вербеной, ярь-медянкой; рот наполнился металлической синью обожженных мелких монет.
Он все равно облизал, сунул одну руку в рот, а другой расстегнул брюки; твердый член тут же выскочил из оков материи и спутанных теплых волос. Шаги над головой ударяли часто-часто: будто кто-то стучал пальцем по стеклу. Рэдборн задышал мелко и быстро; в комнате было холодно, но его объяло пламя. Выгнув спину, он раскрыл рот, чтобы прокричать ее имя, но у нее не было имени, был лишь цвет:
Когда он кончил, с его губ сорвался крик – эхо слов Кэнделла:
Он проснулся рано утром; все вокруг было залито медовым светом, а Рэдборна переполняло нетерпение, как в тот день, когда он впервые вошел в мастерскую. Он сел и ощутил прохладу в паху: вчера он забыл застегнуться. Наспех одевшись, он схватил альбом, карандаши, сюртук и побежал вниз.
Доктор Лермонт, бледный, с взлохмаченными волосами, сидел в столовой, перед ним были пустая тарелка, блокнот и чернильница.
– Мистер Комсток, доброе утро! Бреган нынче утром занята. Там, на буфете, есть каша, кофе и колбаски. – Он склонился над блокнотом.
Рэдборн взял еду и сел завтракать. Даже холодная каша с комочками не могла испортить ему настроение. Его распирало от восторга; он едва не засмеялся вслух, но мрачное выражение лица Лермонта отбило ему это желание. Рэдборн чувствовал, что сквозь его собственные веки пробивается некий свет, забрызгивая скатерть светло-изумрудными бликами. Поэтому он сидел с опущенной головой и изредка улыбался своей каше. «Зелено, – думал он. – Секрет в зелени».
Спустя несколько минут доктор Лермонт поднял голову.
– Час назад я ввел Кобусу очередную дозу, – сказал он. – Затем я вместе с Бреган понес ему завтрак и вновь обнаружил его в крайне возбужденном состоянии.
Лермонт сделал еще одну запись в длинной колонке цифр. Рэдборн, не поднимая глаз, кивнул. Глаза, глаза, осторожней с глазами.
– Иногда мы с успехом применяли для успокоения буйных больных синие ртутные пилюли, – предложил он.
– Принято, – сказал Лирмонт, продолжая писать.
– Это лишь предложение, – добавил Рэдборн, а потом, дождавшись, когда Лирмонт потянется за чем-нибудь на стоявшем рядом столике, украдкой заглянул в его записи.
Он ожидал увидеть там список успокоительных с указанием введенных доз. И действительно, с одной стороны был нацарапан – притом с чудовищными ошибками – рецепт:
КАПЛИ АТКАШЛЯ
2 УНЦ ЛОДАННУМ
1 УНЦ ПЕРРГИРИД
2 УНЦ ЭКСТ БЕЛОДОНЫ
1 УНЦ МЕДА
2 УНЦИИ ПАТАКИ
ФСЕ СМИШАТЬ ПИТЬ ПО ЛОЖКЕ ДЛЯ СНЯТЕЯ ПРИСТУПОФ КАШЛЯ
Он взглянул на вторую страницу.
