Щурясь, он вгляделся в пустошь. Далеко-далеко, у самого горизонта на северо-западе поднимались и опускались, словно плыли по волнам, четыре силуэта. Впереди них мчалась черная точка, которую в конце концов поглотило небо. Рэдборн дождался, пока они скроются из виду, и встал.
Золотой ломтик солнца едва виднелся над фиолетово-черной кромкой моря. Рэдборн поморгал, провел рукой по лбу, стряхивая налипшую землю, и продолжил подъем. Спустя несколько ярдов он заметил что-то на земле и, хмурясь, наклонился.
В кольце из чахлых серых поганок лежали крошечные, с его ладонь, носилки из прутиков, ложе которых было соткано из сухой травы и березовых листьев и выстлано пухом рогоза и мягким зеленым мхом, как гнездо феба. На носилках лежал мягкий пушистый комок.
Мертвая птица. Кончики крыльев испещрены коричневыми и белыми полосками, грудка – в темно-коричневую крапинку. Загнутый серый клюв напоминал шип, а глазки размером с маковое зернышко были затянуты серыми веками. Когда Рэдборн взял носилки с птицей в ладонь, она оказалась почти невесомой. Он бережно поднял ее и стал рассматривать, гадая, что это за птичка и откуда она взялась. О лудильщиках он и думать забыл. Наконец Рэдборн встал, окинул взглядом небо в золотых разводах и дымчатое марево, которое ветер гнал с востока, и зашагал в сторону Сарсинмура.
Более гибельной, о Эйрена, никогда я тебя не встречал.
В Кэмден-таун он возвращался пешком. На это ушли часы: по дороге Дэниел заглядывал во все проулки, пабы, кафе и галереи северного Ислингтона, следовал за всеми встречными женщинами (и несколькими мужчинами) с темно-рыжими волосами, покуда те не оборачивались и Дэниел не убеждался – в десятый, двадцатый, сотый раз, – что это не Ларкин. Слишком поздно до него дошло, как надо было поступить с самого начала, и он опрометью кинулся вдоль канала к тому месту, где стоял нэрроубот, но так и не нашел его.
Лодка исчезла. Зато арочный мост и ива были на месте: из ее опавших листьев в воде складывались рунические символы. Дэниел остановился, пытаясь перевести дух, затем подбежал к старушке, выгуливавшей свою шелти.
– «Королева Куксферри», – выдохнул он. – Нэрроубот. Не знаете, где он?
– Нет, извините. – Старушка покачала головой; в ее добрых глазах забрезжило беспокойство. – Да ведь в наших краях и не бывает канальных лодок: ни тут, ни в Маленькой Венеции, ни в Кэмден-доке. У вас все хорошо? Может быть, вы заблудились?
– Нет.
Он развернулся и пошел, теперь уже медленно, по бечевнику в сторону Кэмден-тауна. Волдыри на губах уже не болели, но кожа чесалась, как после заживающего солнечного ожога. У винного магазина «Монарх вайнс» он остановился, вошел и купил себе бутылку абсента «Хиллс», затем, откупорив ее и спрятав в бумажный мешок, двинулся в сторону Чолк-фарм-роуд.
Когда он подошел к дому Ника, бутылка наполовину опустела. Губы больше не болели и как будто полностью зажили: поврежденная кожа разгладилась под липкой пленкой с ароматом корицы. В ушах стоял гул, как от лампы дневного света. Небо над головой, за ширмой поздневикторианских домов и сияющим изгибом нового комплекса «Айс уорф», приобрело дьявольский изумрудный оттенок уранового стекла.
– «Как пышны и сочны здесь травы! Как зелены!» – сообщил он двум встречным девицам, презрительно косившимся на него.
– Иди в жопу, псих вонючий, – сказала одна и плюнула ему вслед.
– «Я думаю, что отвезу этот остров в кармане домой и подарю его сыну вместо яблока! – проорал он девицам. – А семечки посею в море и выращу другие острова!»[53]
Дэниел кинулся бежать по Хай-стрит, и прохожие провожали его холодными, белыми, недоброжелательными взглядами.
– Красавица пришла,[54] – произнес он, согнулся пополам, и его вывернуло на тротуар. – О, черт.
Все пропало.
Она пропала.
Он не должен ее потерять.
Домой сейчас нельзя – Дэниел просто не мог заставить себя вернуться домой. Он выпил пузырек солевого раствора для регидратации из магазина «Голланд энд Баррет», и ему полегчало. Теперь он мог почти целую минуту удерживать в голове образ Ларкин Мид, не испытывая при этом всепоглощающей, сродни ужасу, безысходности. Вливание абсента, как это ни противоестественно, помогло разуму Дэниела меньше думать о физическом присутствии Ларкин – о ее голосе, вкусе ее кожи, – а сосредоточить мысли на том, кто она такая.
