– Я не смогу без нее жить. Джуда, я умру.
– Дэниел, неужели ты не понимаешь?
– У вас? Да кто же вы такие?! – вскричал он. Пес предостерегающе гавкнул. – Кто такой Вэл?! Она его даже не знает! Она…
– Дэниел, послушай меня! Ты не прав. Они знакомы очень давно… вечность. Они повздорили, только и всего. Она сбежала и застряла здесь. Но ей нельзя тут оставаться, ее присутствие меняет ваш мир – оба наших мира. Наши миры страдают. Мы слабеем. Она почти забыла, кем была, кто она такая… Но я помню.
Джуда подняла голову. Ее кожа отливала сумеречным серебром, как цветок наперстянки. Однажды он наблюдал такой же отлив на лице Ларкин, но когда?
Все века, что они были знакомы, укладывались в считаные земные часы.
– Дэниел, – произнесла Джуда. – Дэниел, увидь меня.
Она подняла руку. По руке бежал голубовато-зеленый огонь: под кожей вспыхивали шипы изумрудных молний, предплечье и пальцы полыхали, а в том месте, где полагалось биться сердцу, дрожала черно-зеленая тень с ветвящейся структурой, подобной дендриту нейрона – дерево.
– Кто ты? – прошептал Дэниел.
– Дай мне руку. – Она больше не была ни мужчиной, ни женщиной, лишь неясным силуэтом, проступающим сквозь свет. – Я все исправлю, Дэниел. Ты забудешь ее, все наладится. Отправляйся домой.
– Нет…
Он отшатнулся, прикрывая глаза рукой, чтобы не видеть ее – тонкий силуэт, мерцающий черным и зеленым на фоне ночного неба.
– Возьми меня с собой! Джуда, умоляю! Клянусь, мне просто нужно ее увидеть… Поговорить с ней, я могу ей помочь, она меня знает, она…
Изумрудная вспышка едва не ослепила Дэниела. Джуда казалась огромной – столп зеленого пламени, взмывший над холмом, от которого по траве к обрыву хлынули потоки теней.
Дэниел сжался и вскинул руки к лицу, но в этот миг зеленое сияние погасло. Он заморгал – перед глазами еще мерцали фантомные золотисто-черные всполохи, – и увидел рядом стройного юношу с взъерошенными белокурыми волосами, влажными от пота.
– Джуда?
Юноша поднял голову, и да, это была Джуда – с лунно-бледным, болезненным лицом. Она согнулась пополам, и ее вырвало. Затем, обхватив руками свою щуплую грудь, она выпрямилась. Ее всю трясло.
– Я не смогла бы причинить тебе боль, Дэниел, – почти шепотом проронила она. – Здесь я почти утратила силу… Время на исходе.
Она закашляла и из последних сил щелкнула пальцами. Фэнси, тяжело дыша, метнулся в заросли. С вершины холма донесся сварливый крик неясыти.
– Опомнись, дурак! – сказала Джуда. – Она сведет тебя с ума, даже если достанется тебе, Дэниел. Но она никогда не будет твоей.
Она развернулась и зашагала к машине. Он глядел ей вслед, вдыхая запах скошенного папоротника, и вспоминал, как рядом лежала Ларкин, аромат яблоневого цвета, перья по щеке, губы Джуды на лбу.
– Будет! – проорал он и побежал следом.
В машине он изо всех сил старался не дать страданиям затмить память об увиденном. Мог ли мир быть таким, каким его рисовала Джуда, пористым и проницаемым, пластичным, воспламеняемым, как сухая трава, готовым вспыхнуть от малейшей искры, и потому опасным, даже смертельно опасным?
Мог ли
Всего несколько дней назад даже мысль об этом показалась бы ему настолько абсурдной, что он не отважился бы произнести ее вслух. Теперь же он только об этом и думал. Мир взорвался у него в руке, в голове, как бутылочная ракета с плохим запалом. И вот теперь он снова сидит здесь, как ни в чем ни бывало, размышляет на переднем сиденье машины, сторонний наблюдатель, критик, оценивающий происходящее на сцене.
Вот только он больше не был сторонним наблюдателем. Каким-то чудом – и это было самое невероятное, самое ужасное, – он стал частью спектакля. Случилось то, чего он так боялся: стоило утратить бдительность, дать слабину буквально на несколько часов, как Мироздание тут же воспользовалось этим шансом и рухнуло.
– Черт.
Бумажник был по-прежнему при нем – наличные, полдюжины кредитных карт. Можно выбраться из машины и пойти пешком; рано или поздно он придет туда, где можно будет провести остаток ночи. Утром он поймает такси до Пензанса, а там сядет на электричку до Лондона. Найдет другую квартиру, закончит книгу, вернется в Вашингтон и, продолжая трудиться в «Горизонте», будет ждать скромного успеха своей первой книги.
Как будто ничего этого не было. Дружба с Ником не пострадает; Ларкин Мид останется женщиной, с которой он провел хмельную ночь на нэрроуботе, зашвартованном на Риджентс-канале. Дэниел позвонит Бальтазару Уорнику и пообедает с ним; они обсудят Дэниелову книгу и отрадно обыденные подробности его университетской жизни. Мир останется прежним – настоящим. И он, Дэниел, тоже.
