Они ехали вдоль побережья. Джуда молчала и глядела только на дорогу впереди, петлявшую мимо крошечной деревеньки, скопления ферм, единственного паба и выцветшего дорожного знака с надписью «ПАДВИТИЭЛЬ». С одной стороны тянулась бескрайняя пустошь, с другой – утесы. Вдалеке, примерно в миле отсюда, виднелся скалистый мыс. Узкая каменная перемычка соединяла его с сушей – естественный мост. На самом кончике едва виднелось разрушенное здание.
– Что это? – Дэниел выпрямился. – Тинтагель?
– Нет. Тинтагель вон там.
Она показала дальше на юго-запад, туда, где над волнами Атлантики вздымалась еще одна скалистая гряда.
– А это Сарсинмур – вернее, то, что от него осталось. Одна из лечебниц для душевнобольных – времен Бродмура и Бедлама. В девятнадцатом веке ее уничтожил пожар.
Они резко свернули на длинный ухабистый проселок.
– Это не четырехзвездочный отель, – предупредила Джуда. – В гостиной есть диван, можешь спать на нем. Думала отдать тебе спальню, но, пожалуй, она все же достанется мне. Я… мне что-то нехорошо.
Она сидела, сгорбившись над рулевой колонкой. Впервые Дэниелу стало жалко ее – или его, попробуй разберись. Вид у нее был изнуренный: осунувшиеся щеки, глубоко запавшие глаза, руки тусклого, темно-синего цвета. Чудовищная мысль пришла ему в голову: все это время он видел не настоящую Джуду, а ее человеческое обличье – то, как, по ее представлениям, должен выглядеть человек.
В таком случае и Ларкин…
– Ну, вот, – прошептала Джуда; «мерседес» с содроганием остановился перед небольшим домиком; в конце подъездной дорожки высился одинокий, мрачный, как виселица, терзаемый всеми ветрами дуб. – Мы на месте.
Она вывалилась наружу и, пошатываясь, зашагала к двери домика. Он сидел в небольшом углублении, точно камень в миске: стены из шершавого гранита, черепичная крыша с узкими свесами, заглубленные окошки, у одного угла – гнилая бочка для сбора дождевой воды. Все заросло травой и имело заброшенный вид. У входа высились груды старых железных труб и полиэтиленовых мешков, из которых вываливалась заплесневелая штукатурка и теплоизоляция.
– Внутри поменяли все трубы. – Джуда отперла и распахнула дверь. – Здесь бардак, не обессудь.
Дэниел вошел за ней в дом. Единственная крошечная комнатка с нехитрой мебелью: диван, два кресла с поблекшей цветочной обивкой, в шаге от них – крошечная кухонька, в двух шагах – узкий коридор.
– Там уборная, – сказала Джуда. – И моя спальня. Диван вот. Мне надо выспаться, иначе я заболею. Никуда не ходи. – Ее глаза лихорадочно блестели. – Здесь, на пустоши, люди теряются в собственных дворах. Опустится туман – и поминай как звали.
Она провела рукой по лицу, и Дэниел заметил, как дрожат ее пальцы.
– Зря я позволила тебе поехать.
– Где они?
Она покачала головой.
– Нет, Дэниел. Оставайся в доме. На улице небезопасно. По крайней мере, этой ночью. – Она пошла в спальню. – Завтра возьмешь машину и вернешься в город.
– Один? А ты? – вопросил он. – А
Джуда скрылась в спальне и закрыла за собой дверь. Дэниел кинулся к входной двери. Там сидел пес Фэнси, помахивая хвостом и тихо поскуливая. Однако стоило Дэниелу потянуться к дверной ручке, как он встал и грозно зарычал.
– Понял.
Дэниел начал в ярости озираться по сторонам в поисках другого выхода.
Его не было. Он увидел неглубокий очаг, заполненный золой и обугленными головешками, электрический обогреватель, стул, завешанный вязаными, пропахшими камфорой пледами. Подойдя к кухоньке, Дэниел попробовал вспомнить, когда и что он ел. Утром был хлеб, подумал он, потом еще абсент. Он не испытывал чувства голода, наоборот, сил и бодрости, граничащей с манией, было хоть отбавляй. И все же он нашел в шкафчике жестянку с корнуолльскими пряниками – черствыми – и съел их. Налив Фэнси миску воды, он вернулся в гостиную.
– Вот, – сказал он, ставя миску рядом с собакой. – Хоть ты и не заслужил. Лучше бы они тебя пристрелили.
На его часах было почти четыре часа утра. Небо уже светлело: в зеленоватую весеннюю тьму просачивались струйки лимонно-желтого и ультрамарина, отчего небосвод напоминал сияющую перламутром раковину абалона. Очертания машины Джуды едва просматривались в желто-зеленом тумане за окном. Одинокий дуб опутала паутина. Дэниел отвернулся от окна и принялся мерить шагами крошечную комнату, стискивая в кармане талисман, который до сих пор был при нем: тот самый желудь. Невольно вспомнилось, как он впервые увидел Ларкин дома у Сиры и как она смотрела сквозь него, обвивая руками талию высокого мотоциклиста.
Валентина Комстока.
У Дэниела сжалось нутро. Он замер, стиснул руку в кулак и изо всех сил ударил по стене.
– Черт!
Боль была яркая, острая, приятная. Дэниел принялся колошматить стену, пока рука не заныла. Выдохшись, он бросил взгляд через комнату на Фэнси: тот внимательно наблюдал за ним, щуря разноцветные глаза и склонив голову набок.
– Хоть бы чуточку! – сказал Дэниел. – Хоть самую малость, черт подери!
Пес прижал уши к голове и зарычал. Дэниел все смотрел на него, а пес, не мигая, смотрел в ответ, продолжая рычать: низкий рокот сливался с биением волн о ближайшие утесы.
