Он зажмурился.
И в ответ раздалось:
– А ну, налетай, а ну, покупай!
Это была Джуда Трент.
Волосы на руках Дэниела встали дыбом.
Он потянулся к двери и обмер, услышав треск пламени. Что-то на миг затмило взор: яркая арабеска взвилась в воздух. Он сжался, в страхе наблюдая, как причудливый узор превращается в радужный рыбий хвост. Прохладная гладкость на губах взорвалась запахом горелой рыбы и меда. Он ощутил толчок, словно при резкой остановке поезда, и судорожно засучил руками, пытаясь удержаться на ногах.
– Увидь или закрой глаза, – велела Джуда.
И он увидел.
Стены гостиной дернулись – так картинка дергается, прежде чем смениться, когда заклинит слайд в проекторе, – и исчезли. Прямо перед Дэниелом горел костер; он почувствовал что-то обжигающе горячее в руках, опустил глаза и увидел закопченный горшок, в котором что-то варилось. Целая рыбина.
– Ох ты ж…
Охнув от боли и изумления, он выронил горшок и сунул в рот обожженные пальцы. Кто-то с криком успел поймать горшок на лету, но рыба внутри забилась и, поглядев на Дэниела, улыбнулась.
–
Дэниел рухнул на колени, с трудом сдерживая рвоту; на губах остался маслянистый лососевый привкус. Мир вновь дернулся. Дэниел вцепился в землю: тошнота отступила, сменившись ужасом. Когда он все же посмел поднять глаза, ни костра, ни рыбы перед ним не оказалось.
Вокруг опять была пестрая мансардная гостиная особняка на Хайбери-филдс. Перед ним стояла женщина, Ларкин, только моложе и еще красивей. Она была ужасающе прекрасна: словно сияющая фигура, сошедшая с витражного полотна. На его глазах она поднесла ладонь ко рту и сплюнула в нее драгоценный камень. Он сиял так, что больно было смотреть. Женщина, не мигая, посмотрела на самоцвет и протянула его Дэниелу.
Он взглянул и увидел, что самоцвет не безупречен, у него есть два изъяна: черное звездчатое пятно внутри и зеленовато-желтая зазубренная прожилка, похожая на пылающий солнечный блик на озерной глади.
– Они считают, его надо исправить, – произнесла она, не шевеля губами. – Они не видят его истинной красоты.
Она раскрыла ладонь, словно хотела уронить самоцвет. Но он не упал. Он завис в воздухе перед Дэниелом, крутясь и мерцая, а потом взорвался. На его месте теперь парила сияющая сфера размером не больше грецкого ореха. Она раскрывалась перед ним, обрастала камнями, ручьями и травинками, словно под микроскопом.
Дэниел оказался в этом мире; он знал это так же наверняка, как узнал бы, проснувшись, свою квартиру. Но то была не его квартира. В этом месте он прежде не бывал и ничего подобного никогда не видел, ни наяву, ни во сне, ни в фантазиях.
По обеим сторонам от него вздымался горизонт: две одинаковые линии зазубренных холмов, окаймившие зеленый простор под бирюзовым небом. За холмами простирались малахитовые моря и изумрудная воронка, похожая на галактическую туманность, нефритовые водоемы, в глади которых отражалась беззвездная небесная твердь. Теней не было. Все заливало слепящее сияние, подобное полуденному солнцу в пустыне. Дэниел, часто дыша, изумленно оглядывался по сторонам.
– Как зелено, – прошептал он.
Страх вернулся, но волна его была уже слабее. Дэниел сглотнул, и во рту стало сладко: как от зеленых яблок или как весной на болоте, когда тяжелый воздух напоен медом и прелью.
От этой сладости мир за его веками распахнулся. Дэниел увидел Ларкин – такую, какой увидел ее впервые на веранде у Сиры, затем склонившуюся над ворохом рисунков, она почти коснулась губами его губ, прикрыла веки… Дэниел вздрогнул, растерянно озираясь по сторонам.
И действительно, на самой кромке между зеленым долом и малахитовым морем стояла фигура: обнаженное женское тело было таким же зеленым, как море, холмы и беззвездный небосвод.
– Ларкин!
Она была слишком далеко.
– Ларкин! – вновь крикнул он, бросаясь к ней. – Ларкин!
Она обернулась, и Дэниел увидел рядом с ней нечто странное – прореху в горизонте. Прореха колыхалась, трепетала, как пламя, темнела, а потом выстрелила изумрудным шпилем в небо, закручиваясь в медленном вихре. Не успел он и глазом моргнуть, как обе фигуры исчезли.
Он остановился, тяжело дыша. Вдали были лишь болотно-зеленые утесы, осыпающиеся в море, и небо цвета абсента.
Абсент. Absense – отсутствие.
Едва он успел об этом подумать, как зеленый дол померк. Краски стали убывать, словно из треснувшей чаши уходила вода. В ухо кто-то тепло выдохнул:
