Лордъ Джорджъ сидѣлъ и глядѣлъ на нее, размышляя, не рѣшиться ли ему очертя голову просить ея руки -- не взирая на всѣ сопряженныя съ нею затрудненія и невыгоды. Онъ съ тѣмъ довелъ ее до такого отчаянія, чтобъ она приняла его руку -- хотя бы только для того, чтобъ было ей на кого опереться въ своемъ горѣ -- во пока онъ глядѣлъ на нее, сомнѣніе вдругъ овладѣло имъ. Она такая страшная обманщица, подумалъ онъ и пришелъ въ ужасъ. Пожалуй она скажетъ, что согласна за него выйти, а потомъ, когда гроза минуетъ, откажется отъ своего слова. Да не въ долгу ли она еще -- такъ что и состоянія то все-равно что нѣтъ? Какъ могъ онъ знать, не замужемъ ли она, чего добраго? Одно было вѣрно, что она подлежала всякаго рода наказаніямъ за то, что сдѣлала. Поглядѣлъ онъ на нее еще и сказалъ себѣ, что она прехорошенькая. Но, несмотря на ея красоту, разсудокъ его говорилъ не въ ея пользу. Онъ не могъ рѣшиться раздѣлить даже свой жизненный челнокъ съ такою опасною пассажиркой.
-- Вотъ мой совѣтъ, сказалъ онъ, вставая.
-- Вы уходите?
-- Да -- ухожу; право не знаю, что-жъ я еще могу сдѣлать для васъ.
-- Какіе вы недобрые!
Онъ пожалъ плечами, едва коснулся ея руки и вышелъ изъ комнаты, не сказавъ ни слова болѣе.
Оставшись одна, Лиззи сильно была разгнѣвана на корсара -- какъ еще, можетъ быть, никогда она не сердилась на кого-либо изъ своихъ возлюбленныхъ, пожалуй даже на кого бы то ни было въ жизни. Искренній, пылкій, жгучій гнѣвъ не былъ въ числѣ ея недостатковъ. Она могла быть грубой, ворчать и ненавидѣть и говорить колкости; она могла ссориться и драться и быть злою; но вспышка въ ней настоящаго гнѣва была явленіемъ рѣдкимъ. Теперь она дѣйствительно испытывала гнѣвъ. Она оказывала лорду Джорджу болѣе, чѣмъ вѣжливость. Она открыла ему свой домъ и свое сердце. Она повѣрила ему свою тайну. Она умоляла его о покровительствѣ. Она отдавалась въ его объятія. А онъ отвергнулъ ее! Что онъ обращается съ нею круто, это только согласовалось съ поэтическими атрибутами корсара, которые она придавала ему. Но крутость эта должна бы слегка оттѣняться нѣжностью. Никакъ ему не слѣдовало оставлять ее такъ грубо. Во время всего свиданія онъ не сказалъ ей ни одного любящаго слова. Совѣтъ онъ ей далъ, хорошій онъ или дурной, но далъ такъ, какъ будто презираетъ ее. Онъ говорилъ съ нею отъ начала до конца точь-въ-точь какъ говорилъ бы съ сэр-Грифиномъ Тьюитомъ. Она не состояніи была дать себѣ яснаго отчета въ своихъ чувствахъ, но смутно сознавала, что вслѣдствіе того, что произошло между ними, и потому, что ему извѣстна ея тайна, онъ не соблюдалъ въ отношеніи къ ней ничего такого, на что она имѣла право какъ женщина и какъ лэди. Она слыхала грубости отъ людей низшаго сословія, которые имѣли случай просмотрѣть ее насквозь. Эндрю Гауранъ оскорбилъ ее. Пэшенсъ Крабстикъ грубила ей. Бенджаминъ, который пользовался услугами воровъ, обращался съ нею крайне безцеремонно. Но до-сихъ-поръ между тѣми, которыхъ ей угодно было называть людьми своего круга, она всегда встрѣчала то вѣжливое вниманіе, въ которомъ рѣдко отказываютъ женщинѣ. Она все понимала. Она знала очень хорошо, что такое любезное обращеніе часто одинъ обычный пріемъ и пустой звукъ словъ. Тѣмъ не менѣе подъ этимъ подразумевается. уваженіе и признается извѣстное положеніе въ свѣтѣ той, которой оказывается это уваженіе. А лордъ Джорджъ?-- да онъ просто обошелся съ нею какъ школьникъ съ товарищемъ.
И онъ не сказалъ ей ни одного слова любви. Крутость прощается за любовь. Выраженіе любви можетъ загладить даже грубости. Назови онъ ее хоть разъ своею милою Лиззи, онъ могъ бы бранить ее всласть -- могъ бы оскорблять ее сколько душѣ угодно. Какъ не было въ его обращеніи ничего, что соблюдается благовоспитаннымъ мужчиною въ отношеніи къ дамѣ, такъ и не сказывалось въ немъ ни малѣйшаго оттѣнка влюбленнаго. Этой мечтѣ насталъ конецъ. Лордъ Джорджъ былъ уже не корсаръ болѣе, а просто грубіянъ.
