При Генрихе VIII в Англии появляется королевский двор как структура, генетически связанная с королевским хаузхолдом (домохозяйством), но функционально отличная от него. Королевский двор в монархии Тюдоров и Стюартов играл исключительно важную роль, исполняя несколько функций. Двор становился ключевым местом диалога монархии и знати. Двор служил пространством репрезентации монарха и пропаганды династии (стоит вспомнить, например, созданные при Генрихе VIII династические портреты, демонстрировавшиеся в королевских резиденциях). Двор становился также пространством контроля над элитами и местом распределения привилегий, благ и патроната. В период классического средневековья, в частности, еще при Плантагенетах и первых Ланкастерах знатные династии были ориентированы на построение клиентел и утверждение влияния в тех регионах, зачастую удаленных от Лондона, где располагались их родовые земли; личный контакт с правящим монархом мог быть весьма эпизодическим, а удаленность от центра означала высокую степень независимости. В определенном смысле Война роз изменила ситуацию, поскольку именно в королевском окружении формировались соперничавшие группировки и определялись их лидеры. При Тюдорах и Стюартах центром концентрации и распределения власти становится двор; демонстрация монарху личной верности, участие в церемониях, а также исполнение обязанностей теми, кто становился носителями придворных должностей требовали от представителей знати постоянного личного присутствия. Одновременно двор становился и местом формирования фракций (термин «фракция» для современников обладал исключительно негативными коннотациями), стремившихся донести до монарха собственные интересы и обеспечить продвижение собственных креатур.
Закономерным образом институт двора определил складывание особой формы элитарной культуры, бытовавшей при дворе; причастность придворному этосу (соответствующие манеры, внешний вид, речь, умение музицировать, общая образованность) становится необходимой для знатной особы. При этом тюдоровский двор в большой мере сохраняет приверженность позднесредневековой рыцарской культуре, а точнее, имитирует ее: Генрих VIII устраивает турниры и сам охотно в них участвует; самым знаменитым действом подобного роад стал многодневный турнир на Поле золотой парчи в 1520 г., проводившийся по случаю мирных переговоров Генриха VIII и короля Франции Франциска I. Развитие двора привело к строительству целого ряда королевских резиденций, располагавшихся как в столице, так и в ее ближайших окрестностях (Гемптон – корт, Сент – Джеймский дворец, Уайтхолл, Ричмондский дворец и др.) Елизаветинский двор, с одной стороны продолжал развивать тенденции, определенные при Генрихе VIII; с другой стороны, он имел ярко выраженную гендерную специфику (монарх – женщина, притом незамужняя). Елизавета охотно использовала античные образы (Астрея, Диана, Глориана и т. д.) для репрезентации тех или иных аспектов своей личности и правления. Для Елизаветы сохраняли актуальность королевские выезды из столицы в провинцию: таким образом монарх не только демонстрировал себя общине королевства и вершил суд, но и поддерживал узы лояльности с теми знатными подданными, резиденции которых посещал. В королевских выездах монарха сопровождал его двор и носители высших государственных должностей.
Истоки современных дискуссий о роли первых Стюартов в истории Британии восходят к 1640-м гг. – периоду ожесточенных правовых и парламентских споров между так называемыми «партией двора» и «партией страны», а также к первым историкам Гражданской войны и стюартовского правления – лорду Кларендону и Д. Юму. Для современников речь шла об определении меры ответственности за поразивший общество кризис, приведший в итоге к казни короля и установлению республики. «Пропарламентская» позиция, впоследствии воспроизводившаяся вигской и марксистской историографией, возлагала вину на монархов и их окружение; царствование Стюартов характеризовалось как «апогей абсолютизма», «деспотическое правление», а Якова I и Карла I обвиняли в пренебрежении английской конституцией и традиционными свободами подданных. Напротив, «про – роялистская» точка зрения предполагала, что события 1640-х гг. представляли собой «великий мятеж» (выражение Кларендона), «последний из баронских бунтов» и открытое неповиновение подданных своему законному государю. И в первом, и во втором случае рассмотрение раннестюартовского периода как «преддверия» социальных потрясений середины XVII в. неизбежно умаляло самостоятельную ценность этого периода для исследователей.
