– Так вот ты где, птица мира! – воскликнула Берта.
В ту же секунду она увидела вывеску на аптеке «Медея» и опрометью бросилась через пешеходный переход.
Маруся сидела на лавочке возле третьего подъезда. Платье ее измялось, волосы топорщились во все стороны, на щеках виднелись следы слез. Она сжимала пакет со своими старыми вещами и шляпку Берты. Теперь девочка уже не походила на фею, скорее на кикиморку – чумазая, голова с наперсточек, сама как соломинка.
– Берта! – закричала девочка и устремилась к ней. – Прости меня, Берта! Папа всегда говорил, что я разиня.
– Нет же, это я засмотрелась на Дашу Две Метелки…
– А я тебя потеряла. Подумала, ты решила уехать домой без меня! Я подумала: а вдруг все повторилось и ты перестала меня узнавать в этом платье и с этой прической, – сказала Маруся, и сердце Берты сжалось. – Но ты переживала? Ты волновалась за меня, Берта?
– Конечно. Ведь у тебя осталась моя лучшая шляпка.
Берта усмехнулась, чувствуя, как медленно отступает беспокойство. Медленно, и нехотя, и – она знала это – ненадолго.
– Как же ты меня нашла? – спросила девочка, и сама ответила: – Да что я удивляюсь, ты ведь волшебница!
Маруся вытерла нос ладошкой и пояснила:
– Наша квартира номер восемьдесят три. Я стучала, стучала, но никто не открыл. Ни папа, ни мама.
Из окон доносились музыка, смех, разговоры, аппетитные запахи ужина. «Огромный дом в девять этажей, где люди живут так тесно, так близко друг к другу, что, наверное, слышат шум воды, когда сосед чистит зубы, – думала Берта, – и ни один человек не озаботился, почему плачет девочка из восемьдесят третьей квартиры!»
«Ах, Берта, скоро же ты забыла знакомство с Марусей! – неожиданно заговорил ее внутренний голос. – Тем вечером она тоже плакала, сидя на твоих качелях из старой покрышки, и плакала не из-за каких-то пустяков вроде хулигана в джинсах. А ты? Что сделала ты? Ушла».
«Но я все исправила!» – возразила Берта ехидному голосу.
«Не заблуждайся. Ты прежняя бука, нелюдимая и недоверчивая. Все так же ускоряешь шаг, радуешься, не встретив по пути знакомых! – не успокаивался внутренний голос. – Ах, Берта, Берта, чему хорошему ты можешь научить ребенка?»
«Ну все, хватит ахать и охать!» – отрезала Берта.
Она пригладила новую прическу Маруси. Девочка сказала:
– Я живу в этом подъезде с самого рождения, а сейчас смотрю – и он мне совсем чужой, и окна, и двор, и аптека – все чужое без мамы. Понимаешь, Берта?
– Мама еще не вернулась, – мягко сказала Берта, – но и ты не научилась танцевать, как она мечтала.
И тут Берта сделала то, для чего ей потребовались усилие и отвага. Немало сил и отваги! Да-да, иногда самые простые действия требуют от человека внутренней борьбы, и Берта решилась. Она обняла девочку. Голубь из красного кирпича смотрел на них сверху. «По-моему, это уже крайности!» – думала Берта, но мгновение было, безусловно, волнующим.
А потом они бежали во весь дух, неслись на такси к вокзалу и успели-таки на последний автобус. Когда они вышли на повороте шоссе, миновали горелый лес и очутились в поле, Маруся остановилась и с удивлением проговорила:
– Сегодня столько всего случилось! А на Брусничном холме все по-прежнему.
– Брусничный холм – лучшее место на свете, здесь всегда все по-прежнему, – согласилась Берта, любуясь бледно-желтым закатом.
Только сейчас, глядя на этот закат, она вспомнила, что оставила на скамейке в парке сверток с лимонным платьем.
Берта перебирала сундуки, сопровождая каждую мелочь пояснениями. На пол сыпались соцветья пижмы («от моли») и старые открытки («от немецких тетушек»). Берта разработала собственную систему хранения вещей, которую называла «усовершенствованная Мари Кондо[7]».
– Ты все совершенствуешь, Берта! – заметила Маруся.
– Разумеется.
Берта хранила вещи по категориям и подкатегориям весьма необычным, среди них была, например, такая: «Вещи, о которых нужно забыть, чтобы затем радоваться им, как новым». К этой категории принадлежали два свитера, журнал «Космополитен» за две тысячи шестой год, туфли с пряжками и соломенная шляпа.
– Об этой шляпе я забыла так хорошо, что теперь радуюсь ей, как новой! – сказала Берта и тут же надела шляпу на розовые волосы. – Зато этой юбке пора отдохнуть. Она так надоела мне, что глаза бы уже не видели!