— А очень просто. Государю служат холуи. А государи бывают разные: то тираны, то болваны, то предатели, то продажные шкуры… А я служу государству. То есть своей Родине. России. И служить буду, пока не сдохну…
— Если так, значит, и я на государственной службе. И я служу России. Как и все мы, Артамоновы. Я же русский офицер в пятнадцатом поколении!
— Знаю, знаю… И почти все твои предки были генералами, и почти все твои предки служили в разведке…
— Так и есть… — генерал невольно подтянулся. — А первый Артамонов пошёл от князя Пожарского!
— Кстати, о князе… Когда Дмитрий Пожарский с Кузьмой Мининым шли освобождать Москву от поляков с клятвой — за Веру, Царя и Отечество! — какому царю они служили?.. Никаких царей тогда не было… безвластие…
Генерал замялся, насупил брови.
— Ну… не знаю… надо подумать…
— А думать нечего. Вера была, Отечество было, а царю они служили во-о-он тому!.. — Синицын поднял палец к небу. — Царю небесному они служили! То есть высшей справедливости, добру и совести.
Генерал даже охнул от изумления.
— Ну, Иваныч, ты даёшь!.. Эко загнул… Прямо философ!..
— Это не я, это бабка моя, Марья, так нас учила…
— Вот за что тебя люблю, Иваныч. За верность долгу, за надёжность, да за прямоту. Хоть она тебе ох как дорого обходится…
— Да ладно… — махнул рукой Синицын.
— Нет, не ладно, — завёлся генерал, — если б не твоя принципиальность, давно бы уж генерал-лейтенантом был!
— А мне и в полковниках хорошо, меньше спросу.
— Это тебя ещё Бог уберёг в 91-м, да Звезда твоя геройская за Афган, а то бы быстро скрутили, — не унимался Артамонов.
— Да не скрутили бы, не дался бы! — нахмурился Синицын. — А Бог действительно уберёг, ты же знаешь — перед самым ГКЧП за бугор послали. Да на пять лет! Да практически без обратной связи.
— Говнюки! — взорвался Артамонов. — Всю агентуру сдали!
— Не до нас было. Такие дела здесь творили! Такую страну разрывали! Такую службу разгоняли! Таких ребят предали! Эх!.. — Синицын грохнул по багажнику кулаком, и багажник вдруг открылся.
— Ну всё, всё, — обнял его Артамонов. — Не заводись. Теперь уже дела налаживаются. Молодёжь пришла… Гвардейцы возвращаются… Кое-кто…
— Нет, погоди! — не унимался Синицын. — А в Афгане я сколько лет с ребятами отмолотил безвылазно! Жена из-за этого ушла раньше времени… царство ей небесное…
— Да уймись ты! Не ори! — потряс его за плечи генерал. — Давай-ка лучше за встречу по маленькой!
Синицын прикрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, взял себя в руки. И вдруг улыбнулся.
— А чего там по маленькой? Давай по большой! Мы же из Большого дома!
И друзья стали доставать из багажника немудрёную походную снедь. Здесь же на багажнике и устроили стол, по старой походной привычке.
— Ну, за победу! — поднял стопку генерал.
— «За нашу победу!», как говорил наш коллега разведчик Кузнецов.
— И за нашу Россию! — продолжил Артамонов.
— Верно! — вскинулся Синицын и, как будто обращаясь к кому-то, громко продекламировал с крутого берега в сторону реки:
С мальчишеским задором закончил он тютчевские строки, и они дружно выпили содержимое больших походных стопок до дна, после чего набросились на закуску. Синицын налил по второй. — Ну, за всех наших родных и близких!
— И боевых друзей! — поддержал генерал. — Да, кстати. Как там твои Иван да Марья?
— Живут помаленьку. Взрослеют. Ванька опять в горячую точку напросился. Мало ему одного ранения…
— Настоящий ГРУшник, — одобрительно кивнул генерал. — К нам не собирается?
— Мечтает, конечно. Только хочет опыта набраться, обстреляться. Вот капитана получит — и к нам.
— А Марья?
— Машка тоже ненормальная получилась. Никуда не хочет. Только в юридический, в экономическую безопасность! В прокуроры, в следователи! Бороться с преступностью собирается. Даже штангой занялась! И откуда это? — вздохнул Синицын.
— От тебя, откуда же ещё, — усмехнулся Артамонов.
— Да ведь девчонка же! Ей бы куда-нибудь в учителя, врачи, в торговлю, что ли…
— А как личная жизнь?
— Да никак. Крутятся всякие… Ерунда…
— Да уж столько лет… Время лечит…
— Кого-то лечит, меня нет… Не могу без Ларисы. Ты пойми — сорок лет вместе! Одна душа, одна жизнь, одна судьба. Только моими заботами и жила, а у меня вся жизнь — забота… Да ещё эта проклятая перестройка! Не могла она этого вынести. Так и сказала: «Не могу видеть, как Россию разрушают! Не хочу!»… С тем и ушла… Светлая моя…
Синицын глубоко вздохнул, поднял голову и устремил свой печальный взор, затуманенный навернувшимися слезами, в бездонное синее небо…
— Ну-ну, успокойся… Давай-ка наш третий тост, гвардейский… За тех, кто ушёл! И за твою Ларису…
Синицын выпил до дна, вытер слёзы, серьёзно глянул на генерала:
— Да она рядом… Я знаю, чувствую… И при жизни была моим ангелом-хранителем, и теперь… Как обещала… — Он ещё раз глубоко вздохнул, встряхнулся, взял себя в руки: — Ну, всё… теперь говори, зачем приехал.
Генерал нахмурился:
