В мозгах такой туман, что вчерашний день приходит мне обрывками и какой-то мешаниной в абсолютном угаре.
Я, кажется, все еще пьян, хотя в отключке провел не меньше десяти часов.
Говно в том, что я понятия не имею, где мой телефон. Скорее всего, потерян.
Оглядываю номер какой-то гостиницы, в которую с трудом помню, как попал. Башка отказывается работать. В двух последних сутках у меня вообще до хрена белых пятен.
Но я отчетливо помню, как радостно хлопали заплаканные глаза моей дочери, когда я ее нашел. Прячущуюся от дождя в деревянном домике одной из детских площадок, которые я успел обойти. Напуганную и чертовски маленькую. Мою.
Глаза обжигает. Позорная влага скапливается пеленой.
Твою мать.
Зажимаю пальцами переносицу.
Сколько еще раз я должен проживать это снова и снова? Вместо дикой радости испытывая то боль под ребрами, то головокружение, то желание пустить долбаную слезу.
Радостный вопль: «Папа!» Почти невесомое детское тело в моих руках.
Софи обняла меня, прижалась и сказала, что ушла из сада, потому что увидела мою машину. Потому что ждала меня с самого утра.
И тогда меня сломало окончательно.
– Блять…
Лежащая на подоконнике пачка сигарет вызывает приступ тошноты.
Пустой желудок воет и сжимается. На полу футболка, которую заблевал еще позавчера, после того, как вышел за ворота детского сада, вручив Софийку матери.
Моцарт…
Сглотнув вязкую слюну, думаю о том, что должен ее найти.
Она меня ненавидит?
Я себя ненавижу.
Я не мог быть с ними рядом.
Не мог функционировать как обычный человек, сбрасывая стресс слезами и объятиями. Потому что я долбаная сломанная микросхема! Мои мозги будто пропустили через мясорубку, и я не знаю, кто крутил ручку. Это точно был не я. Единственное, что я знаю, – это со мной впервые. Будто в моей голове двадцать лет сидела часовая бомба, которая рванула два дня назад, вывернув меня наизнанку.
Гостиничный телефон все еще жив после падения с тумбочки. Подняв его, звоню на ресепшен и прошу себе завтрак и воды, хотя не уверен, что способен принимать пищу.
Стащив с себя джинсы и трусы, разматываю бинт, картина под ним пиздец какая отчаянная. Ладонь раздуло, запястье тоже. Пальцы еле шевелятся.
Становлюсь под душ и пытаюсь вспомнить, где оставил машину. Это проблема, потому что вариантов у меня ноль, все не совсем дерьмово только потому, что машина прокатная, а значит, в ней есть «Джи Пи Эс», и компания по-любому сможет ее отследить. Только для меня это сейчас ничего не меняет. Лишь дает надежду, что телефон мог остаться в тачке.
Халаты в этой гостинице не предусмотрены, есть только набор чистых полотенец для одного человека, потому что гостиница третьесортная во всех смыслах. Может, как раз поэтому в дверь вместо деликатного стука начинают долбить так, будто я не завтрак заказал, а вызвал полицию.
Натянув джинсы на голое тело, на ходу застегиваю ширинку. Делать это с одной рабочей рукой величайшая проблема, поэтому оставляю пуговицу расстегнутой и открываю дверь.
Глаза Арины полосуют меня по лицу, как два горящих голубых прожектора. Распахнутые, припухшие и немного влажные, они пробегают по моему телу, охватывают его от башки до пяток.
Мне в живот будто врезается поезд.
Все вокруг становится реальным. Чертовски, твою мать, красочным.
Ее волосы растрепаны ветром, от нее и пахнет ветром. Ветром и дождем. Ворот красного вязаного свитера оттеняет бледную, почти прозрачную кожу на щеках. Делает Моцарта чертовски юной. Напоминает мне о том, что ей всего двадцать пять, но эту мысль обрывает звонкая пощечина, которой Арина обжигает мою щеку без каких-либо тормозов так, что моя голова дергается в сторону
Мне не приходится подбирать слова. У меня чертовски стойкое ощущение, что, если раскрою рот, останусь без яиц. Чертовски стойкое ощущение, что она пришла сюда не слушать, а говорить.
Арина сжимает и разжимает пальцы ладони, автограф которой сверкает на моей щеке.
Пока в мозгах звенит, смотрю на Моцарта, не позволяя себе моргать и, блять, дышать, ведь она фантастически наэлектризованная, а я не у такого уж большого количества людей вызывал подобные эмоции.
Наверное, потому, что никому в жизни не был так нужен, как ей и нашей дочери.
И то, как трещит вокруг Арины воздух, тому подтверждение.
Проглотив язык, я жду того, как она засадит мне по яйцам, но не физически, а словесно.
Твою мать… как же сильно я ее люблю…
– Я очень рада, что ты жив-здоров, – бросает она в меня. – Я не буду лезть в твое личное пространство, не волнуйся. Просто хотела убедиться, что с тобой все хорошо. И напомнить, что у тебя есть дочь, которую ты приручил, и она ждет твоего звонка уже вторые сутки. Ответственность – это не просто твое имя в ее свидетельстве о рождении. Это еще значит осознавать, что от тебя зависят!
Искупав меня в своих словах, Моцарт делает вдох, чтобы пополнить запас кислорода в легких. Пока она это делает, в мое нутро просачивается понимание, что мне не нужно личное пространство. Больше всего на свете сейчас мне нужно ее тепло. Физическое.
