София обнимает Влада за шею, положив голову ему на плечо. Они проходят вдоль ограды и заходят в калитку.
Мои ноги ватные. Перед глазами пелена, когда бегу навстречу, закрывая ладонью трясущиеся губы.
– Мама! – тонкий голос дочери звучит для меня как звон колоколов.
Я не даже не понимаю, как она оказывается у меня на руках.
– Маленькая моя, родная… – шепчу, прижимая к себе теплое тельце дочери.
Покрываю поцелуями ее щеки, нос и глаза.
Белая шапочка криво сидит на ее кудрявой головке. Так надеть шапку она могла только сама.
Софи начинает плакать, потому что я плачу навзрыд и никак не могу успокоиться. Пугаю ее, наверное.
Во всем этом сумасшествии ищу взглядом Градского. Его лицо бледное, зубы сжаты, глаза стеклянные. Волосы промокли от дождя, как и одежда. Протягиваю ему руку, но передо мной вырастает Андрей.
– Малыха… как же ты нас напугала… – Сгребает нас обеих в охапку.
В его глазах стоит влага, кадык дрожит.
Вокруг нас топот ног. Поднимается дикий шум. Крики, слезы.
Я не хочу выпускать ее из рук. Не могу!
– Я увидела папину машину… – плачет Софи. – Черную… Он за мной приехал… Я хотела показать ему картинку… Папочка! Он меня нашел. Не ругай меня, мамочка…
– Хорошо, хорошо… – бормочу, утыкаясь носом в ее щеку. – Я не буду… Не буду…
Вдыхаю родной детский запах и прикрываю глаза. Андрей баюкает нас в объятиях до тех пор, пока от бессилия я не перестаю плакать. Кошмарный стресс последних часов опустошает меня настолько, что я почти не могу стоять.
– К родителям поедем. Кристина уже там, – говорит Андрей, придерживая меня за локоть.
– Влад… – шепчу. – Где он?
– Он ушел.
– Куда?! – в раздрае я пытаюсь заглянуть за плечо Андрея. – Когда?
– Я не знаю, Арина… не видел.
На меня накатывает дикая слабость, но я никому не позволяю забрать у меня дочь. Она засыпает у меня на руках, так я с ней и сижу, пока полиция и органы опеки заполняют документы.
Я пытаюсь дозвониться до Влада, пока едем к родителям. Прижимая к себе Софи на заднем сиденье машины Андрея, я набираю Градского в десятый раз, даже несмотря на то, что его телефон отключен. Я хочу, чтобы, когда появится в сети, он захлебнулся сообщениями о моих звонках и знал, что я его ищу!
Он так нужен мне сейчас.
Я не смогу развидеть этот день, если Влада не будет рядом. Пока его нет рядом, все будто ненастоящее.
Мы тоже ему нужны!
Я видела его глаза. Ощущала его страх, который он старался прятать. Чувствовала его отчаяние. Видела, как дрожали его руки. Кошмар его детства так жестко ворвался в нашу жизнь, что меня тошнит от мысли о том, где он сейчас и что с ним происходит.
Он от меня закрылся. От всех нас. Как делал когда-то. Он делает это сейчас, в эту минуту. Я не сомневаюсь, черт возьми. От этого меня мутит.
– Все хорошо… все хорошо…– приговариваю, целуя прохладный лоб дочери.
Она просыпается и, цепляясь за меня, сбивчиво бормочет: опять и опять рассказывает о том, как увидела за оградой машину и как за ней пошла, потому что с самого утра ждала, когда папа за ней приедет. Потому что приросла к нему, как гриб к дереву.
– Тебе надо выпить успокоительное или коньяк, – произносит Андрей, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.
– Съезди к нему домой, – прошу я хрипло, игнорируя его совет. – Я не могу оставить Софийку одну.
Мне не нужно пояснять ему, о ком речь.
– Хорошо. – Андрей высаживает нас у родительской дачи и сразу разворачивает машину.
Я жду его звонка, не находя себе места. Не в состоянии проглотить ужин, брожу по дому как привидение, пока Софи брякает на игрушечном синтезаторе, оставаясь немного потерянной. Она спрашивает про своего отца, и мне приходится врать.
Андрей сообщает мне о том, что его нет в квартире. Это делает мою ночь бессонной, а утро размазанным и нервным, потому что вместо слабости теперь я начинаю злиться.
Я злюсь на него.
Злюсь, потому что Андрей звонит мне снова, чтобы сказать: Градский не ночевал в своей квартире.
И никто понятия не имеет о том, где он! Потому что у него, кроме нас и отца, в этом городе нет семьи и друзей.
Я боюсь самого страшного… Что пропажа Софи воскресила в нем старые триггеры. Что могло случиться что-то такое… что-то… что он мог уехать. Опять.
Стоя у окна вечером, я смотрю в густые сумерки и шиплю:
– Какой же ты засранец!
Схватив телефон, звоню Андрею и рычу:
– Этот Роман Гец еще в городе?
На тумбочке гостиничного номера трещит стационарный телефон, который сметаю оттуда, толкнув рукой.
Перекатившись на спину, пытаюсь понять, который час. Судя по тому, что за окном ровный серый свет, день в самом разгаре. Только не у меня.
Сбрасываю с кровати ноги и задеваю одну из двух пустых бутылок виски на полу. Она катится к окну, гремя так, что башка взрывается. Когда морщусь – тоже. В висках боль. Во рту сухость.
Ебаное похмелье.
Упираюсь локтями в колени, опуская пульсирующий лоб на ладони. Правую простреливает болью, от которой стону. От запястья до кончиков пальцев рука замотана в эластичный бинт, который мне раздобыл шуплый пацан с ресепшена.
