Простыня на моем односпальном матрасе слегка выбилась с одного конца. Я проигнорировала голос в голове, требующий вычесть один балл, подоткнула простыню идеально ровным уголком и плюхнулась на кровать:
– Кажется, я сегодня никуда не пойду.
Лиза резко отвернулась от зеркала, держа в одной руке щеточку для туши, в другой тюбик:
– Ну уж нет. В прошлые выходные я ходила с тобой на выступление этого ужасного фокусника, которого ты выбрала. Возможно, ты забыла, как он попытался вытащить голубя у меня из-под юбки?
Воспоминание вызвало у меня смешок.
– А я всего-то прошу тебя сходить со мной на перформанс.
Я недавно раздобыла новую биографию Гудини, и мне больше всего на свете хотелось на весь вечер погрузиться в его мир.
– Я устала.
– Ради чего ты так вкалываешь в бассейне? Ты ведь даже не состоишь в дурацкой команде по плаванию.
Я занималась плаванием все четыре года старшей школы, как велел Сэр. На выпускном я светилась от счастья главным образом потому, что мне больше никогда не придется надевать шапочку и очки. Вообразите мое удивление, когда через шесть месяцев свободы от бассейна я вдруг осознала, что скучаю по плаванию. Несколько недель назад я попробовала вернуться и с тех пор не пропустила ни дня. Оказалось, что заниматься спортом намного приятнее, когда сам решаешь, сколько тебе тренироваться.
– Просто старая привычка.
Лиза повернулась обратно к зеркалу и продолжила наносить тушь.
– Так заведи новые привычки. Тебе девятнадцать лет, и, насколько мне известно, в монахини ты не постриглась. Я люблю тебя, подруга, но иногда ты живешь так, будто отбываешь тюремное наказание.
Я знала, что она права, но ничего не ответила.
– Какой смысл жить в получасе езды от Нью-Йорка, если в пятницу вечером ты планируешь сидеть в общежитии?
Потому что Гудини выбрался из ящика, сброшенного в Ист-Ривер, и я хотела сделать то же самое?
Я подняла руки, сдаваясь перед ее напором, и нацепила шлепанцы для душа:
– Да иду я, иду.
Мы с Лизой встали в длинную очередь возле неприметного кирпичного здания в темном манхэттенском переулке. Это был теплый вечер – день в конце марта, когда в воздухе впервые повеяло настоящей весной. Я покосилась на свою соседку по комнате и взяла ее под локоть, радуясь тому, что она так настойчиво стремилась со мной общаться. Лиза стала моей самой близкой подругой за всю жизнь. Она училась на искусствоведа и мечтала работать директором художественной галереи. Ей нравились собаки, караоке и греческая кухня. Она не посмеялась надо мной, когда я призналась, что хочу стать фокусницей. Всего после двух месяцев знакомства Лиза пригласила к себе в гости в Пенсильванию на День благодарения, а затем позвала и на празднование Рождества, чтобы мне не пришлось ехать домой. Она, правда, не говорила, что дело в этом; просто сказала, что ее бесит младший брат, а я смогу быть своего рода буфером между ними. Когда ее отец начал расспрашивать меня о моей специальности (психолог) и о планах на жизнь после университета, я, помедлив, призналась, что мечтаю стать фокусницей. Никто из ее семьи тоже надо мной не посмеялся.
– Она не просто мечтает, – встряла Лиза. – Она четыре года выступала с собственным шоу. Она и так уже настоящая фокусница. – И подмигнула мне с другого конца стола.
Снова и снова Лиза убеждала меня в том, что ярлыки, которые вешал на меня Сэр, не соответствуют действительности. Она первая, кто прямо сказал, что он придурок.
Я не появлялась дома с начала учебы. Больше не было нужды питаться воздушным рисом и бутербродами с колбасой. Раз в пару недель я набирала маме, и пару раз за семестр мне удалось дозвониться до Джек. Каждый раз она заканчивала разговор через пять минут – якобы ей нужно было делать домашнее задание или идти на вечеринку. По неловкому отрывистому тону сестры я понимала, что ей просто не хочется говорить, что для нее я являлась частью нашего неблагополучного детства. Она нас стыдилась – осознала я наконец. Через некоторое время я оставила попытки общения с Джек. Я больше не желала навязываться ей.
С Сэром я не разговаривала с самого переезда в университет. К концу старшей школы я ускорила кроль на спине на семь секунд, но он все равно продолжал отчитывать меня за недостаточное старание. Отец не знал, что я выигрывала школьные конкурсы талантов со своими шоу фокусов все три последние года старшей школы. Да если бы и знал, ему было бы все равно.
К моменту отъезда я была ростом с него – метр восемьдесят, а мои руки окрепли от плавания. Со временем я осознала, что отец не был ни мудрым, ни смелым. Он исчерпал весь свой кредит доверия. Я перестала надеяться, что его наказания каким-то образом сделают меня сильнее. Призналась самой себе: он просто садист, ничтожный человек, у которого не было никакой другой власти, кроме возможности помыкать двумя маленькими девочками, которые больше всего на свете хотели угодить папочке. Мне надоело на каждом шагу подсчитывать очки и не терпелось убраться от него подальше.
